Об утраченном времени - Есипов Виктор Михайлович

На строительстве Ново-Чебоксарской ГЭС в связи с небывалым паводком создалась аварийная ситуация. Для принятия срочных мер на стройку выехала представительная делегация московских специалистов во главе с заместителем министра. От треста был командирован Вальтер Янович, мне он предложил поехать с ним. Уже начиналась горбачевская перестройка, шла антиалкогольная кампания. Пить в поезде было запрещено. Но, как только поезд тронулся, Вальтер Янович подозвал проводника и, очень проникновенно глядя ему в глаза, попросил принести четыре бутылки водки. В купе нас было четверо. Третьим был представитель нашего главка Верещинский, кто был четвертым, не помню. Верещинский по рангу был будто бы выше Мартенсона, и ему нужно было как-то демонстрировать это. Но на самом деле он был просто чиновником, клерком, а Мартенсон — фигурой в энергетике довольно известной и притом руководителем производственной организации. И поведение Мартенсона в этой ситуации мне понравилось. Пока Верещинский пытался направить разговор в производственное русло, как бы прорепетировать выступления на завтрашнем совещании, он бодро разливал по стаканам принесенную проводником водку. А разлив, сразу же перебил его. «Чтобы елось и пилось, и что хотелось, то сбылось!» — провозгласил он. А когда мы, опрокинув стаканы, закусывали бутербродами с докторской колбасой, успел заполнить паузу каким-то хлестким анекдотом. Никакие производственные разговоры были уже невозможны. Верещинский еще несколько раз пытался перехватить инициативу, но у него ничего не получилось. Хотя мне и понравилось, как Мартенсон заткнул рот Верещинскому, я все-таки ощущал какое-то смутное сомнение: совещание-то предстоит серьезное, а он пьет на ночь глядя. На место прибыли до рассвета, я поселился с ним. Совещание было назначено на два часа дня. Поэтому можно было еще несколько часов поспать, чем я и воспользовался. Проснулся от шума хлещущей воды в ванной: Вальтер Янович принимал душ. Когда шли в штаб строительства, Мартенсон выглядел как всегда импозантно: кожаное пальто, крупная голова с рассыпающимися на обе стороны вьющимися волосами, подтянутый и деловитый. На совещании он выступал третьим или четвертым по хорошо продуманному плану. Слушали его с интересом. Замминистра делал пометки в еждневнике. Мартенсон предложил программу действий, которая легла в основу принятого решения. Я не ожидал от него такой собранности и четкости после ночной выпивки. Он был героем дня. Это был совсем другой Мартенсон. Видимо, по своему потенциалу таким он и должен был бы быть всегда, но атмосфера всеобщего разложения, слабохарактерность и вредные привычки сломали его.

Во время командировок в подотчетные тресту организации Вальтер Янович мог напрямую попросить у местного руководителя «деньжат на расходы». Так бывало в «Ленгидростали», еще одном (питерском) конструкторском бюро треста. Ввалившись с поезда в кабинет директора, Николая Алексеевича Дворжняка, говорил усталым голосом:

— Николай, ты там организуй мне небольшую сумму.

— Слушаюсь, — подчеркнуто подобострастно реагировал Николай Алексеевич. Он был большой артист и выпивоха. Имел басовитый голос.

— Когда меня уволят, — говорил он во время застолья, лукаво поглядывая на Мартенсона, — пойду петь в церковном хоре. — И демонстрировал мощь своего голоса, затягивая какую-нибудь ноту. В конце рабочего дня, не дожидаясь его окончания, в кабинете начинали небольшой сабантуй. Кроме гостей и Дворжняка, в нем участвовали главный инженер, секретарь партбюро, председатель профкома, начальники основных отделов. Возвращаясь поздно вечером с такого «производственного совещания» в гостиницу, я однажды проспал свою станцию и оказался на далекой окраине Ленинграда. К счастью, поезда еще ходили, и я смог исправить свою ошибку, не выходя из метро.

Юрий Яковлевич под конец своей карьеры провел какую-то темную комбинацию со зданием треста: то ли пропил, то ли продал его. Оно и поныне находится в конце Красной Пресни, рядом с Краснопресненским универмагом. Но тресту пришлось из него выехать в более отдаленный район. На наше помещение вдруг оказался претендент: другой трест нашего министерства. Как стало известно потом, управляющий другого треста был приятелем Юрия Яковлевича или родственником (или свойственником). Когда дело дошло до суда, оказалось, что арендная плата за дом оплачена нашим конкурентом, а вот трест просрочил сроки платежа.

Юрий Яковлевич изображал возмущение, у него в кабинете постоянно проводились совещания с участием юриста, он даже ездил вместе с юристом в какие-то инстанции. Возвращаясь оттуда ни с чем, наш юрист, дама средних лет, обыкновенно восклицала с досадой: «Сильна советская власть!» Тогда уже можно было вслух высказываться о власти критически, шла так называемая перестройка. Дело было проиграно вчистую. И трест эвакуировался в Мневники, в лабораторный корпус подотчетной нам «Мосгидростали». Известный недуг проявлялся у Юрия Яковлевича все сильнее, и в конце концов он ушел на пенсию, уступив бразды правления более молодому преемнику.

Вальтер Янович продержался не намного дольше. Он тоже вскоре ушел на пенсию. А в 1991 году и я уволился из треста. Так что о дальнейшей судьбе наших героев знаю лишь понаслышке. Юрий Яковлевич недолго прожил на пенсии. Видимо, здоровье его было уже здорово подорвано постоянными возлияниями. Вальтер Янович оказался покрепче, но дела его пошли под уклон. Трестовская кадровичка, к которой он переселился после смерти жены, выставила его. Наверное, она устала бороться с его алкогольной зависимостью, которая, я думаю, только усилилась после того, как он лишился должности. Квартиру он еще раньше оставил дочери. Пришлось возвращаться на родину, в Новую Каховку, где у треста был завод по производству металлоконструкций. Там какое-то время он работал заместителем главного инженера завода, а потом на еще более мелкой для него должности. Там и умер…

В Малеевке без Балтера

За несколько дней до новогодних праздников 1978 года я взял полагающиеся мне на работе отгулы и уехал в деревню Вертошино вместе с Ириным пуделем Атосом, который уже упоминался в моих воспоминаниях. Ира рада была доставить собачке удовольствие пожить на свежем воздухе и поэтому доверила его мне. Дом Балтера пустовал, и Галя, вдова Бориса, с удовольствием дала мне ключи от дачи. Сама она собиралась приехать позднее, к самому празднику, чтобы встретить там Новый год. Кроме нее и Иры, на встречу Нового года должны были приехать моя жена Клара и Войнович с женой и маленькой дочкой — с Войновичами я тогда еще знаком не был.

Декабрь стоял снежный. Дорожку от калитки до крыльца приходилось ежедневно расчищать лопатой. Местных жителей, когда я выходил гулять с Атосом, не было видно. Лишь кое-где поднимался над крышами дым из труб. По вечерам над деревней стояла девственная, во что теперь уже трудно поверить, тишина, не нарушаемая никакими звуками. Одинокий фонарь, рассеяв чернильную тьму, слабо освещал дома в самом начале деревни. Было пустынно и тихо.

Но в один из вечеров в деревню вкатился огромный трейлер и, круто развернувшись в неглубоких еще сугробах, остановился на пустыре, что напротив дома. Это вызвало у меня нехорошие предчувствия. Погасив свет на первом этаже, я какое-то время наблюдал за ним, приоткрыв занавески, но ничего подозрительного не заметил. Неожиданное появление трейлера связалось для меня с предстоящим приездом Войновича — ведь за ним «компетентными органами», как тогда именовалась контора на Лубянке, велась постоянная слежка. К счастью, я ошибся: рано утром трейлер убрался восвояси. Видимо, водители просто решили переночевать в тишине и покое перед въездом в первопрестольную.

А к вечеру приехали Войновичи: Володя, Ира и маленькая Оля. Вскоре мы уже играли с Володей в шахматы. Он оказался очень азартным игроком и мог играть несколько часов подряд. Но силы были неравные, я играл намного сильнее и постоянно выигрывал. А он поставил себе задачу обыграть меня, хотя бы раз. Но это ему не удавалось, и поединок затягивался допоздна. Войновичи ночевали на втором этаже, а я на первом, в кабинете Бориса. Утром я слышал, как Ира, уговаривая дочку съесть яйцо, сваренное всмятку, приговаривала что-то такое: