Понимал это Робин или нет, но он стал центром вселенной. Как объяснял режиссер сериала Ховард Сторм: «Других актеров выбрали для съемок за их способность отвечать на импровизацию, отражать ее. Но каждый понимал, что это шоу Робина Уильямса. Моя задача была удостовериться, что Робин заходит не слишком далеко, и семь человек в студии понимают, что он делает».
Пэм Доубер понимала, что ее обязанность сыграть обычную женщину, приятную, улыбающуюся, но при этом быть опорой, от которой мог отталкиваться Робин. И она была счастлива делать это, потому что Робин никогда не вел себя с ней заносчиво, и они действительно отлично ладили. «Это был самый лучший опыт съемок в моей жизни, – говорила она, – потому что Робин был такой душка. У него было гигантское сердце. Я действительно любила Робина, а Робин по-настоящему любил меня. Мы сошлись как детали пазла».
Но Доубер было не просто найти свое место в сериале. «Сначала я буквально держалась за соломинку, – говорила она. – Думаю, что до четвертого-пятого эпизода создатели сериала не могли окончательно решить, подхожу ли я им. Но потом я поняла, что мне надо делать, если я хочу сохранить эту работу. Я должна быть обыкновенной. Самой обыкновенной, такой же, как сами зрители. Я должна смотреть на Робина их глазами. И должна быть его полной противоположностью, потому что он был абсолютно нереальный».
На площадке Уильямс, как правило, был со всеми приветлив и добр, но иногда мог и поддеть кого-нибудь. «Если Робину казалось, что я грущу или потеряна, – рассказывала Пэм, – он начинал меня подбадривать: ”Доубер, все в порядке?“ ”Добс, ты как?“ ”Добер, Доб, что происходит?“ Но пару раз он меня задел, неосознанно, просто так вышло. Робин неожиданно кинул мне мяч, а я не знала, что с ним делать. На что он сказал: ”Неужели только я здесь отвечаю за импровизацию?“ Я обиделась, после чего он бегал за мной весь день, пытаясь извиниться». Он бесконечно импровизировал на благо зрителя и ожидал этого от других.
Как и Робин, Доубер выросла в районе Детройта и, будучи всего на три месяца старше, стала для Робина старшей сестрой, которой у него никогда не было, и которая ругала его за опоздания на работу (что случалось не редко), а также за нечистоплотность и грубость.
«Он мог пернуть, – рассказывала Доубер. – Садился на меня и пер-дел. ”О Боже, Робин!“ Может, это звучало высокомерно, но я не могла смолчать и возмущалась: ”Черт, тебя кто-нибудь учил манерам? Или тебя вырастила кухарка?" А он отвечал: ”О да!“»
Постепенно Доубер стала понимать закрытый образ жизни Робина, во многом сформировавшийся под влиянием его родителей. «На самом деле он был хорошо воспитан, – говорила Пэм. – Семья была очень богатой. Отец занимал высокий пост, а мать была светской львицей и постоянно развлекалась. Робин считал, что она занималась своими женскими делами и постоянно отсутствовала. А ребенок был маленьким и непонятым гением в этом огромном доме в Блумфилд-Хилс».
Ховард Сторм понимал, что никогда не будет полностью контролировать Робина в «Морк и Минди». «Его невозможно полностью обуздать, – говорил он. – Это как с лошадью, на ней нельзя бесконечно скакать во всю прыть. Ее немного надо отпускать. Так происходило и с Робином».
Сторм, бывший комик стендапа, режиссер таких сериалов, как «Лаверна и Ширли», вспоминал, что когда давал Робину записку или предложение насчет сцены, тот начинал ей заниматься на двадцать минут позже, чем было запланировано. «Робин, чтобы заполнить паузу, может, нальешь себе сока или еще чего-нибудь выпить? Забудьте! Он будет этим соком жонглировать, наливать с расстояния, что угодно, что никто другой сделать не сможет».
У зрителей складывалось впечатление, что Робин, пока работали камеры, на ходу придумывал свою роль – ложное представление, которое всегда складывалось при его выступлениях. Во время пресс-конференции, посвященной первому сезону сериала, он рассказал репортерам, что в сценарии было полно пустых мест и написано лишь одно слово: импровизация.
«Так было примерно в одной трети всего сериала, – рассказывал Робин представителям прессы. – По понедельникам и вторникам мы прорабатывали все пункты, а по средам начинали вырезать большие куски, потому что было очень много материала». Все это оказывало на него большое давление. «Перейти от стендапа к ситуационной комедии – не вопрос, – говорил он. – Но через какое-то время я понял, что повторение одной и той же ситуации может стать проблемой. Поэтому мне приходилось усерднее работать, чтобы постоянно обновлять материал».
Сторм считал, что это абсолютная неправда, просто создатели «Морк и Минди» таким образом указывали звезде направление движения. «Сценарий был написан, – говорил он. – А импровизации были необходимы для того, чтобы привнести в него талант Уильямса». Конечно, бывало, что Робин четко следовал сценарию, а затем они эти сцены адаптировали, чтобы лучше смотрелось. Например, в одной из сцен, где Морк должен был играть пять разных игроков в покер, сидящих за карточным столом, Сторм сказал Робину «перепрыгивать с места на место», но тут же понял, что зрителю будет сложно воспринимать эту сцену и запомнить, кто есть кто. Вместо этого было решено сыграть сценку про старую Осу и старого Еврея, сидящих в парке и играющих в шахматы.
Когда Робину не нравилось, что для него написано, он с трудом конструктивно высказывал свое мнение. Пэм Доубер замечала, что когда Робин расстраивался, то бормотал себе под нос: «Это отстой! Полнейший отстой!» И осознание того, что он несчастлив, разрывало его на две части: человек, чувствовавший себя справедливо неудовлетворенным, и человек, чувствовавший себя виноватым за то, что он чувствовал.
Сторм рассказывал: «В тех ситуациях, когда Робин получал материал, с которым был не согласен, он так по-детски стеснялся, что не задавал никаких вопросов. Но, как только чуть отходил в сторону, то можно было услышать: ”Дерьмо. Кто придумал это дерьмо?“ Поэтому однажды Сторм отвел Робина в сторону и сказал ему: ”Послушай, Робин, я знаю, что в тебе борются двое людей. И тот, второй, мне не нравится. Он мне совсем не по душе. Когда ты получаешь записку с указаниями, которые тебе не нравятся, ты превращаешься в того другого парня, и мне хочется перестать с тобой работать. Если тебе не нравятся эти записки, просто скажи мне об этом. Я могу давать их тебе индивидуально. Или же вообще не буду давать“. Ответом от Робина была лишь фраза: ”Да ладно, Папа, прости“». («Папа» – так Робин называл режиссера, носившего бороду как у Эрнеста Хемингуэя.)
«Во всех ситкомах делают изменения, – объяснял Дейл Макрейвен. – Сценарий – отправная точка. Если появляется что-то, что должно было сработать лучше, мы включаем это в работу. Робин всегда что-то пробовал. Если это срабатывало, он это внедрял. К сожалению, ответственные за общественные связи Робина люди преподносили это так, что будто на протяжении всего шоу Робин импровизировал, и не было никакого сценария. Это была неправда. Остальные должны были знать, что там говорится, чтобы исполнить свою роль».
Как-то МакРейвен вспоминал: «Робин вышел и выдал перед зрителями шутку. Шутка не сработала. И он сказал: ”Стоп, я хочу еще раз попробовать“. Рассказал еще одну шутку, которая еще больше провалилась. Должен заметить, такое происходило не часто, но в этот раз случилось. Робин настаивал: «Попробую еще раз. Это было ужасно». Он вышел в третий раз и произнес строчку из сценария. И она сработала. А все подумали, что это он придумал».
То, как Робин перекраивал сценарий, стало раздражать сценаристов и редакторов «Морк и Минди». Когда они уже больше не могли скрывать свое раздражение, то передали Робину символическое послание, в котором говорили, что они ему нужны так же, как и он им. «На протяжении недели сценаристы передавали Робину пустой сценарий, где говорилось: ”Робин сам знает, что делать“, – рассказывал Гэрри Маршалл. – Робин тут же пришел в офис со словами: ”Это не я! Я такое не говорил! ”Началась суета, после чего ему всегда стали давать сценарий».
