Советский народ призывали к бдительности его вожди, откровенно разлагольствовавшие о выводах, которые необходимо сделать из потрясающего разоблачения "убийц в белых халатах". Так велась психологическая подготовка к "окончательному решению еврейского вопроса". Лавры Гитлера и Гиммлера не давали покоя Сталину и Берии. Но, замышляя свое черное дело, они упустили из виду конец нацистской авантюры…
Конечно, все зто нам известно сейчас. Тогда же никто или почти никто не догадывался, что вся кампания, развязанная партией против евреев, должна была увенчаться их принудительной высылкой в Сибирь, в Биробиджан и другие глухие места для массовой ликвидации. Опыт в проведении подобных крупных операций у МГБ имелся немалый: вспомним высылки других народов и народностей, проведенные органами с блеском, которому наверняка бы позавидовали СС и гестапо.
Я обратил внимание на интересную деталь: в те мрачные дни ни в одной советской газете, ни в одном журнале не пережевывалась привычная советская жвачка о равноправии всех наций, о дружбе народов СССР, о пролетарском интернационализме. Когда нужно было, партия умела "забывать" свои самые боевые, самые привлекательные лозунги.
В потоке событий и информации о них мне вначале не удалось разобраться. Я мучительно старался постичь смысл происходящего. Невозможно было такому преданному коммунисту, как я, поверить в какие-то злодейские замыслы кумира, сидевшего в Кремле, "светоча коммунизма", "отца народов", "корифея всех наук". Нет, думал я, что-то тут не так, кто-то от Его имени мутит воду, но Он-то ведь все видит и слышит. Он, конечно же, хочет посмотреть, кто именно занимается черными делами, чтобы взять его за жабры и казнить позорной смертью Амана.
Я уже слышал грохот рушившихся стен веры в партию, в Сталина в моей смятенной душе. Но нужен был еще один, решительный толчок…
Кстати, интересно, как реагировали на те события советские люди, письма которых проходили через мои руки. Последние чужие письма, проштудированные мною.
Надо отдать должное подавляющему большинству моих милых сограждан. Дружно выражая недовольство многими мероприятиями партии и правительства, не соглашаясь с генеральной линией и со многими линиями, далекими от генеральности, ругая коммунистов, облаивая колхозы, матеря начальство, охаивая торговлю и т. д. и т. п., в еврейском вопросе они проявили удивительное единодушие с партийными установками. Оказалось, что даже кровные враги могут стать братьями, когда речь заходит о преследовании евреев.
Не было почти письма, в котором не упоминалось бы о деле еврейских врачей и их преступных диагнозах в лечении "дорогих" вождей. Поток оскорблений в адрес евреев вообще лился обильно, как вешние воды. Злорадство, наигранный гнев, возмущение, злопыхательство — разнообразный букет низменных чувств и мыслей — все это посвящалось нам, евреям, имевшим несчастье вызвать гнев усатого вождя. Как бы угадывая Его сокровенные желания, намерения, авторы многих писем призывали сослать всех без исключения "жидов" в Биробиджан, "где им всем место". Многие прямо призывали к физической расправе с евреями — "доделать то, что не успел завершить Гитлер". Более "гуманные" ограничивались требованиями отказать евреям в доверии, не назначать их на ответственные должности, ибо "все они мошенники, спекулянты, воры". Понятно, что в годы войны евреи воевали "на пятом украинском фронте" (то есть, отсиживались в благополучных городах и селах Средней Азии), в то время как русские, украинцы и другие "кровь за них проливали". Наиболее полное отношение "народа" к презренному иудиному племени выражено в сочиненной в годы войны или сразу же после войны частушке, запомнившейся мне потому, что она приводилась не в одном письме. Вот этот шедевр:
Чайнички!".
Все евреи — начальнички,
Русские на войне,
А цыгане в стороне."
Что ж, спасибо за компанионов-цыган, хотя последние, как отчетливо явствует из текста частушки, все-таки не столь одиозные людишки, как евреи.
Справедливости ради, должен сказать, что изредка попадались иного сорта послания. Их авторы к евреям, в общем-то, никаких претензий не предъявляли, хотя, впрочем, и симпатий не выражали, может быть, чувствуя, что всякое солидаризирование с "убийцами" чревато опасностью. Зато о их подлинных настроениях говорили строки, где выражалось недовольство тем, что после рабочего дня их насильно гонят на собрания и митинги, где они должны, вместе со всем коллективом, выражать возмущение наглыми действиями сионистов, клеймить позором "зарвавшихся евреев".
Писем, выражающих сочувствие опальному еврейскому народу, было не так много.
Но это еще что! Нам ли, евреям, удивляться или возмущаться антисемитизмом?! Страшнее оказалось другое. К моему величайшему удивлению, для "оперативной разработки" нам было велено отправлять не "меморандумы" откровенных антисемитов, а как раз тех немногочисленных "протестантов", которые проявляли недовольство или сомнение в целесообразности проводимой кампании. Как нам было сказано, антиеврейские письма, выражавшие точку зрения партии и правительства, следует считать патриотическими.
Времени на горестные размышления о том, что бы все зто могло означать, мне не дали.
Выше я неоднократно подчеркивал, что мое политическое лицо, с точки зрения начальства, было безупречным. Прочность занимаемого мною положения в "ПК" казалась незыблемой, начальство относилось более чем благожелательно, кроме того, у меня имелись солидные родственные связи в "дружной чекистской семье". Все оказалось липой. Все мои "заслуги", как выяснилось, не стоили ломаного гроша, как и моя верность партии и коммунистическим идеалам.
Неожиданно, 25 февраля 1953-го года (за восемь дней до смерти Сталина) мне позвонили и попросили в семь часов вечера явиться в отдел кадров. Ничего не подозревая, я, старый служака, явился на вызов точно в назначенное время.
В отделе кадров разговор длился не более минуты. Тот же инспектор Иванов, всегда встречавший меня с дружеской улыбкой на устах, сейчас посмотрел на меня холодно и равнодушно. Без тени приветливости он несколько секунд как бы изучал меня, затем, уставившись мне прямо в глаза, твердым голосом сообщил, что с 23 февраля меня увольняют с работы "на основании сокращения штатов". Тут же мне было предложено в течение одного дня сдать все дела и явиться за расчетом. И все.
Работая в "ПК", я всегда находился в курсе событий, происходящих в городе и области. Из перлюстрированных писем я знал, что многих евреев увольняют с работы только на основании пятого пункта. Вот почему я не мог не почувствовать, что меня постигла та же судьба, то есть, что я уволен в рамках все той же кампании расправы с евреями. Вот тут-то я и понял, каково им, тем, которых выгнали раньше меня, вне всякого сомнения, столь же невинных, как я. Боль, обида, протест — Господи, да о чем тут говорить, всем известно, что испытывает человек в подобной ситуации, особенно когда знает, что истинную причину увольнения от него скрывают. Как никогда я был убежден, что Иванов лгал, говоря об увольнении по "сокращении штатов". Я тогда еще не подозревал, что не одного меня "обидели", что такова участь всех евреев, работавших в МГБ.
Узнал я это наутро. Всех выгнали. До единого. Как последних негодяев. Как преступников. Ни с чем не считаясь — ни с заслугами, ни с опытом работы, ни со стажем. Всех. Под гребенку. За одну-единственную вину — за еврейство. Не пощадили даже вернейшую, трудолюбивейшую старшего оперуполномоченного отдела "В" капитана Риву Львовну Гольденберг, проработавшую в органах 22 года. До пенсии ей оставалось "трубить" всего три года, а ее вымели, как мусор…
