Преимущественно Робин был недоволен своими монологами. «Он так хотел, чтобы всем все нравилось, всем угодить, – говорил Марк Джонсон, один из продюсеров фильма. – Порой первое, что он делал утром, это подходил и говорил: «”Знаешь, я хочу переделать вчерашнюю работу, я заплачу“. Но причин что-то переделывать не было. Это было блистательно!»
Частично проблему создатели фильма видели в том, что Робину приходилось работать в комедийном вакууме, он играл в тихих студиях, где не получал обратной связи, ему не хватало реакции зрителей. «Он все так же импровизирует, но зрителей-то нет, – говорил Левинсон, – Это не одно и то же, что сниматься в юмористической сцене. Здесь Робин говорит и говорит, а в ответ никто не смеется. А это очень трудно».
Проблема была не просто в том, что смех за кадром мог испортить дубль. Как объяснял Марк Джонсон: «В основном наша команда состояла из англичан, но было много и тайцев. А Робин очень часто шутил на специфические американские темы, и, естественно, их никто не понимал. Поэтому Барри просил их вырезать и снимать заново, а Робин расстраивался, потому что был уверен, что несмешно шутил, поэтому никто не смеялся». Когда, например, Робин шутил о Законе об охране красоты шоссейных дорог, запрещающем перевозить дочерей президента в кабриолете, Джонсон рассказывал: «Мы с Барри сходили с ума, а остальная часть команды просто сидела. Они понятия не имели, что у Линдона Джонсона были дочери».
Однажды Левинсон попытался привлечь на съемки зрителей, посадил их в отдельную комнату, а Робин слышал смех через наушники. На первый раз это сработало, но при повторении уже нет. «Проблема в том, что шутка смешна, когда слышишь ее первый раз, а если ее повторять, то уже не смешно, – говорил Левинсон. – А Робин думал, что это он виноват. Мы поняли, что это не сработало, и перестали так делать».
В то время, как Робин делал ставку на свою роль диджея, Левинсон гордился тихой, аккуратной работой в сценах, где Кронуа командует целым классом вьетнамских гражданских лиц и учит их американским ругательствам. В этих эпизодах Левинсон признавал, что в полном классе разновозрастных тайцев, одетых в их повседневную уличную одежду, было почти невозможно изобразить взаимодействие между ними и Робином, придерживаясь сценария. «Мы начали играть, – сказал режиссер, – и разрешили им просто общаться на предложенные темы, но стараясь включить конкретные строки». Вместо задуманной сцены, которая должна была начинаться с удара по доске и вызова, Левинсон попросил Робина просто подойти к одному из студентов и начать с ним разговаривать. «Я делал знак рукой, оператор вставал, а звукорежиссер и все остальные понимали, что мы сейчас делаем, – рассказывал Левинсон. – Все выглядело очень естественно. Достоверно. Робин классно смотрелся, просто с ними общаясь. А его спонтанность и волнение рикошетом меняли поведение остальных, что очень сильно повлияло на фильм».
Робина вдохновлял каждый аспект съемочного процесса, а Марша параллельно становилась неотъемлемой составляющей его жизни. Она стала намного больше, чем просто секретарь или наборщица текста – она была его постоянной спутницей на съемках, во время перерывов на обед, на ужинах с Левинсоном, Джонсоном и их женами. Она была его заместителем, остро чувствовала его голос, помогала вылизывать его диалоги и оговаривать его повседневные потребности, потому что сам он это делать стеснялся. «Он полагался на нее, – говорил Джонсон, – и мы ей абсолютно доверяли, когда она нам говорила, что тут или там нужна какая-то помощь или особое внимание».
Во время съемок «Доброе утро, Вьетнам» Марше исполнилось тридцать, она была энергичная, с темными волосами и экзотическими чертами лица. Ее мать была финкой, самой младшей из семи детей иммигрировавшей и поселившейся на землях Висконсина семьи. Отец был филиппинцем, а перед тем, как уехать в Америку, два года отучился в медицинском учебном учреждении, к тому же он, как и отец Робина, служил в ВМС США во время Второй мировой. Марша, самая младшая из четырех детей, чувствовала себя одиночкой даже среди своих сестер и братьев. «Я выросла в немецкой общине, где все остальные дети были блондинами, а мы были темноволосыми, поэтому я знаю, каково это быть тем, кто отличается от остальных, – говорила она. – Я отличалась даже от своих брата и сестер. Они были очень общительными. А я всегда была сама по себе».
С ее собственных слов, Марше было четыре года, когда она научилась читать, изучая этикетки на шампуне, а в девять лет она уже зачитывалась объемными классическими произведениями, например «Властелином колец» Джона Рональда Руэла Толкина. Будучи взрослой, еще до поступления на работу в качестве няни к Робину и Валери, Марша оставила за плечами два неудачных брака, закончившихся разводами. Получив опыт в качестве обслуживающего пресонала, она говорила, что кое-что в себе открыла: «Я поняла, что могу делать так, чтобы людям было удобно».
Ни для кого из команды «Доброе утро, Вьетнам» не было секретом, что между Робином и Маршей завязались романтические отношения. Но Робин очень осторожно рассказывал о них, пытаясь умерить свое волнение на сей счет. Как он сказал одному из журналистов на съемочной площадке в Бангкоке, Марша стала «моим помощником, другом, доверенным лицом, и кое-кем еще, но я не могу вам об этом сказать, пока она не вышла из комнаты».
Когда Робин вернулся в Штаты, у его отца Роба диагностировали рак. Понимая, что им осталось совсем немного времени, Робин на протяжении многих недель каждый день ездил из Сан-Франциско к Робу в их дом в Тибуроне, куда семья переехала двадцать лет назад. Именно в это время мужчины стали раскрываться друг перед другом, чего никогда не делали на протяжении всей жизни. Глядя на восьмидесятиоднолетнего Роба, Робин видел перед собой загадочного и цельного командира, привившего ему такие ценности, как трудолюбие, аккуратность, дисциплинированность и пристойность, он научился игнорировать отцовскую отстраненность и разглядел в нем уязвимого человека. «Я увидел, что он чудаковат, что у него тоже есть темная сторона, – говорил Робин. – Но из уважения я соблюдал дистанцию. Затем мы установили связь. Это замечательное чувство, когда отец превращается для тебя из божества в человека, когда он спускается с вершины, и ты видишь, что он такой же человек, как и ты – со своими слабостями. И ты его любишь как человека, а не номинальное существо».
«Ему делали и операции, и химиотерапию, – рассказывал Робин. – Это было так ужасно. Все думают, что их отец неуязвим, а в итоге перед тобой крошечное существо, почти останки. И вы должны с ним попрощаться».
Копируя «Волшебника из страны Оз», Робин добавил: «За занавесом был маленький человечек, который говорил: ”Позаботься о матери, я люблю тебя и очень переживаю за некоторые моменты. Мне страшно и не страшно одновременно“. В этот момент я испытывал удивительное сочетание возбуждения и грусти оттого, что божество превращается в человека».
Ничего не скрывая, потому что на то уже не было причин, Робин рассказал отцу о том, что они разошлись с Валери и о страхе за то, что средства существования, которые так тяжело ему давались в качестве актера, заканчиваются. «Я не хочу терять ни семью, ни карьеру», – говорил он.
Роб впервые рассказал Робину о своих проблемах, разочарованиях и неудачах: как ему пришлось отказаться от юношеских стремлений работать в семейном угольном бизнесе, когда он почти обанкротился, о его направлении на службу на авианосец USS Ticonderoga, где его ранило осколком во время атаки камикадзе, о крахе его первого брака, о чувстве сожаления, которые он испытывал в последние годы работы на Ford, о его желании больше времени проводить с Робином и Лори. О том, что он понимал, что не может позволить себе оторваться от обязанностей перед компанией, и о том, как переехал в Область залива, когда больше не смог это выносить. «Я любил свое дело, а им нужно было только получать как можно больше машин, – рассказывал он Робину. – Компания уже больше не гордилась своей продукцией. Я больше не мог это выносить и просто наблюдать за происходящим. Я был вынужден уйти».
