Пока Робина не было, Поэты в середине ноября в Делавере делали короткие стрижки эпохи Эйзенхауэра и разнашивали свою школьную форму. Уир просил их больше времени проводить вместе, получше узнать друг друга и придумывать прошлое для своих персонажей. Он запрещал актерам пользоваться современными словечками типа «клево», «вау», «чувак», «дерьмо» и просил использовать слова того времени. Несколько раз Уир сам сыграл роль учителя по имени мистер Кверн. Он попросил мальчиков явиться в школьной форме к нему на урок (в помещение для репетиции, в котором стояли парты), обращался к ним по именам персонажей и попросил организовать школьный спектакль. «Таким образом, я хотел уменьшить дистанцию между собой в качестве режиссера и актерами, расслабить всех, – говорил он. – Я выставлял себя дураком. Сам стал актером».
Робин приступил к съемкам 1 2 декабря, на 23-й день от запланированных на съемку пятидесяти двух, и его эпизоды снимали строго в том порядке, как они стояли в сценарии. Интерьер класса создали на сцене, установленной в бывшей средней школе в Уилмингтоне, в нескольких дверях от псевдоподполья, где ребята будут выполнять ночные обряды своего тайного сообщества. В краткой аннотации сцена в классе описывается так: «Ребята рассаживаются. Китинг долго смотрит в окно. Ученики начинают ерзать. Наконец Китинг встает, берет указку и медленно проходится по рядам. Останавливается и внимательно смотрит на одного из учеников».
Дальше написано, что Китинг должен был запрыгнуть на стол и обраться к одному из мальчиков, Робин все сделал как положено. Но и Уиру и Шульману это не понравилось. «Мы переглянулись, и оба поняли, что это перебор», – рассказывал Шульман. В более поздней сцене Китинг встает на парту и просит своих студентов сделать то же самое, чтобы «посмотреть на вещи под другим углом». Вместо этого Уир и Шульман решили, что Китинг, прогуливаясь, войдет в комнату, насвистывая увертюру Чайковского «1 812 год», и уйдет обратно в коридор, куда за ним выйдут озадаченные студенты. Робин подчинился этим изменениям, он придерживался сценария и знал каждую его строчку. Но всем он казался немного натянутым. «Мы спрашивали сами себя: ”Какого черта? Что происходит?“ – рассказывал Шульман. Было ясно, что Робину надо импровизировать.
«Порой мы опережали график на полдня, и как-то днем дали Робину возможность импровизировать, – говорил Алан Кертис, первый помощник режиссера. – Питер мог вести себя очень непредсказуемо. Все было в рамках, не безответственно, но он мог появиться и слегка скорректировать наши планы. Хотя Робин ему доверял, они хорошо ладили». На целый день Робину предоставили класс с его учениками, а за всем этим процессом следили две камеры. Уир подсказывал Робину, каких авторов будет преподавать Китинг – Шекспир, Диккенс – он точно знал, что Уильямсу некогда было подготовиться, но это совершенно не было проблемой.
У Робина был огромный запас шуток, но все они не подходили духу этого фильма. «Это впервые не сработало, – сказал он, – и стало мне хорошим уроком. Как плохой скотч, который не лип… Грустно. Мне было больно. Шла своего рода борьба между актером и комиком. Доктор Джессел и мистер Джолсон. То странное чувство, когда хочешь быть смешным, но понимаешь, что не получается».
По факту всего пара шуток из его выступлений вошла в финальную версию фильма, например, когда Марлон Брандо и Джон Уэйн цитируют «Юлия Цезаря» и «Макбет», или когда American Bandstand рецензирует поэзию Байрона. Да и вообще на протяжении всего фильма Робину мало где удалось пошутить: даже самые безобидные шутки, нацарапанные в качестве пометок в сценарии – например, фразу «отстой, от которого надо бежать как от чумы» пришлось заменить на «преодолеть как як». Если же он пытался вставить грубые стишки типа «Жил-был человек из Нантакета» – ему либо так и не дали это сыграть, или же они остались на полу в монтажной. Но тот день помог Робину расслабиться и все пошло как по маслу.
После этого снимали сцену, где Китинг с его подопечными разглядывают фотографии студентов прошлых выпусков – подлинный артефакт, обнаруженный в кампусе Святого Эндрю.
«Они же ничем от вас не отличаются, верно? – спрашивает учитель. – Те же прически. Гормоны играют, как и у вас. Такие же непобедимые, какими и вы ощущаете себя сейчас. Они, как и многие из вас, верят, что предназначены для великих дел. В глазах так же полно надежды. Неужели они ждали, пока станет слишком поздно хоть на толику реализовать то, на что они способны? Нет, они действовали, они жили. Сейчас эти джентльмены удобряют нарциссы. И если вы пододвинетесь ближе, то сможете услышать, как они шепчут вам свое послание. Давайте же, наклонитесь».
Мальчики послушались, а Китинг им прошептал «Carpe diem. Ловите момент, ребята. Сделайте свои жизни необыкновенными».
Сцены были вдумчивые, и Робин знал, как их играть – не гипертрофированно, но вдумчиво. «Он не играет с очевидными эмоциями, – говорил Уир. – Он отличный рассказчик, создатель настроения. Его игра завораживает».
На съемочной площадке Робин был своим парнем. В те дни, когда выплачивались чеки, он говорил молодежи «Carpe per diem», но одновременно от него исходила невероятная сила и вдохновение. Достаточно было просто его присутствия, чтобы вдохновить молодых актеров на игру и импровизацию – раз ему это разрешалось, то почему бы и им не попробовать? Когда Китинг выводит студентов на школьный двор и просит их ходить с той скоростью и в той манере, как им удобно, он случайно замечает, что Гейл Хансен стоит. Тогда Робин шутит: «Мистер Далтон, а почему вы не прогуливаетесь?»
Вдруг Хансен решил проверить его реакцию и ответил: «Я использую свое право не ходить». Это была не написанная реплика, которую никто не репетировал. Хансен стоял перед камерой, когда произнес эту фразу, а Уир был за камерой и только взглядом спросил: «Что? Что это было?»
«Остальной съемочный процесс прошел непринужденно, – рассказывал Хансен. – Как только я начинал вести себя по-настоящему, показывать именно ту атмосферу, которая существовала здесь и сейчас, как только появлялась свобода действий, загоралась искра». Всех подбадривал Робин: «Ну же, играйте. Покажите себя». Он хотел иметь все, и он мог управлять всем. Он был как лев, но давал свободу молодым товарищам и позволял им играть.
В период съемок Поэты сдружились во время перерывов между съемочными процессами и во время вечеринок у бассейна. Также они вместе ездили в Нью-Йорк, когда некоторые из них проходили пробы на роль в комедийной драме Теда Дэнсона и Джека Леммона «Папа». Роль в итоге получил Хоук.
Когда перед Робином была большая аудитория, например когда снимали сцену с игрой в футбол, и вокруг было полно народа из съемочной команды и посторонних людей, он очень любил расслабиться и пошутить. Крайне редко, когда Робин нервничал или ему было скучно, он мог и покапризничать. Но не в прямом смысле, не в плохом смысле этого слова. Он просто все делал по-своему.
Молодые актеры представляли себе Робина в абсолютно другом образе, который сформировался у них на основе его ролей и выступлений со стендапом. «Я думал, это будет брутальный мужчина, который постоянно шутит, – рассказывал Уелтмен, – но он был абсолютно иным. Это тихий, скромный, щедрый человек. Однажды он мне сказал: ”Я хочу познакомить мир с этими мальчишками“».
Марша продолжала работать на Робина в качестве ассистента, и они вместе жили в отдельном отеле. Об отношениях Робина с Маршей всем было известно, а они очень много времени посвящали друг другу. Иногда казалось, что они держались особняком, хотя на самом деле это было совсем не так. «Робин очень много времени проводил с Маршей, что не всегда было удобно, – говорил Шульман. – Если Марша не помогала Робину на площадке, то была у себя, и с ней удавалось общаться только Хенсену, который был ближе всего к ней по возрасту, к тому же выяснилось, что оба они зачитывались бестселлером Гэри Зукава «The Dancing Wu Li Masters» о квантовой физике посредством языка и символизма восточной духовности. «Мы с ней общались только о таких вещах, ни о чем другом. Она милый, открытый человек, и их с Робином отношения были чистыми и глубокими».
