При ближайшем рассмотрении заметно, что Робин не говорил о себе. «На меня это похоже, – объяснял он, – но это не совсем про меня. Все основано на происходившем, но было ли это реально? Нет. Я защищаю остальных? Возможно. У меня не хватает смелости говорить об этом в открытую. Вот в комнате с алкоголиками без проблем».
Робину очень нравилась одна шутка, основанная на личном опыте, где он рассказывал, как опуститься на самое дно. Он говорил: «Алкоголики ждут-не дождутся, чтобы насрать на всех, на семью, на друзей». Выставляя средние пальцы, как заточенные лезвия, он восклицал: «Мы кричим: “Да пошли вы! Пошел ты! Пошел ты! Иди на…! Пошел на…!” А потом неожиданно он показывает этот палец сам себе и тихим голосом говорит: «“Мне крышка”».
После того, как Робин во время тура несколько раз в разных городах произносил эту шутку и каждый раз после нее была тишина, он говорил: «Наступал момент, когда все зрители говорили: “Ох!”, а я думал: “Вот это момент”».
Опираясь на свой опыт, Робин говорил: «Надо сдаться. Именно в этот момент еще есть надежда. Вот что странно, когда ты совсем один. Именно в этот момент приходит помощь».
Честность Робина на сцене вдохновляла его поклонников на взаимность, например в Атланте после концерта ему вручили записку, в которой говорилось: «Спасибо за спасение. Вы великий человек, вы отдаете себя другим. У меня сын умер от рака, без вас я бы с этим не справился.
Помните, я за вами в ад пойду, чтобы вытащить вас оттуда. Если вам это будет нужно. Я вас люблю! Знаю, что вы это слышите постоянно, но вы были здесь для меня». Такое обожание льстило Робину, но одновременно и пугало – не то, чтобы он боялся, что все эти люди будут очень многого от него ожидать, но он боялся их подвести. «Да кто я такой? – спрашивал Робин сам себя, громко и радостно засмеявшись. – Почему вы ко мне за советом обращаетесь? Идете ко мне? Нет ли кого-нибудь более опытного?»
Он вспоминал своего друга Ричарда Прайора, чьего уровня страданий он еще мог достичь, но вот что касается правдивости, тот был не досягаем. «Прайор – самый честный человек во всем комедийном мире, – говорил он. – Он буквально говорит о смерти, находясь в больнице после того, как сжег себя заживо. Он покрыт льдом, от него идет пар, и тут санитар: “Эй, Ричард, как насчет последнего автографа?” Он смеялся над тем, что умер и воскрес».
Робин знал, что честность может быть опасной. «Постоянно честные люди пугают, – говорил он. – “Ты толстый”. “Спасибо”. Но когда он опять переключался на тему трезвости и честности, то обязан был быть откровенным: Единственное лекарство – сказать: “Ты же такой”. Я знаю, кто я».
Тур «Орудие саморазрушения» завершился в конце 2009 года, после него казалось, что Робин обрел чувство спокойствия и порядка. Несмотря на то, что фильмы с его участием оставались практически незамеченными, он был счастлив в Тибуроне, где мог снова общаться с людьми, которых не видел долгие годы. «Наши взаимоотношения восстановились после его развода с Маршей, – рассказывала Валери. – У нас было активная и интересная переписка. Все было очень мило, но деликатно, без какой-либо романтики. Все основывалось на глубокой любви и заботе. Он мог вернуть любовь, думаю, это было бы красиво».
Робин стал завсегдатаем театра Трокмортон в долине Милл. Порой он, когда чувствовал настроение, выходил на сцену и выступал, а порой просто сидел в осветительной будке и насвистывал что-нибудь, наблюдая за выступлением других артистов. «Я был на сцене, а он в одной из кабин, – рассказывал Марк Марон. – Каждый раз, когда шутка не удавалась, он произносил свое: “Охохохохо”».
«Даже если вы пробовали то-то новенькое, зрители на вас смотрели и им нравилось, – говорил еще один постоянный актер в Трокмортоне Стивен Перл, – Робин мог пошутить, но шутка могла не сработать: “Нужно еще поработать. Но зрители – хорошие дружелюбные люди”».
Даже несмотря на то, что звезда Робина уже зашла, он все равно оставался гораздо более узнаваемым комиком, чем те, кто выступал там регулярно. Они старались быть с ним на равных и не теряться перед его известностью, но где-то в глубине понимали, что его присутствие было особенным. «Его лицо было столь же узнаваемым, как логотип Кока-Колы, у него были миллиарды долларов, – говорил Перл. – Все равно что Мадди Уотерс зашел бы в блюз-клуб в Чикаго. Эй, старик приехал!»
Робин появился в Трокмортоне не для того, чтобы его обожествляли, он эмоционально подзаряжался от этих походов. Когда он был в театре, Перл рассказывал: «Робин был своим парнем. Мы были кучкой сумасшедших, которые заставляли всех вокруг смеяться. Так это и было. Он был вроде одного из моих старых друзей».
Многие комики из Трокмортона познакомились и с Сьюзан Шнайдер, у которой на тот момент с Робином были серьезные отношения. Они видели, насколько положительное, исцеляющее влияние она оказывала на его жизнь. «Я познакомился с Сьюзан в гримерке, – рассказывал Марк Питта. – Три месяца я называл ее Синди, и она меня не исправляла. Мне кажется, это мило. Когда ее не было в комнате, я сказал Робину: “Чувак, когда твоя женщина заходит в комнату, будто свет зажигается. Она такая высокая и улыбчивая. От нее исходит хорошая энергетика”. Как-то Сьюзан вошла в комнату, Робин на нее взглянул и сказал: “Он сказал, ты как яркий свет!” Это было мило».
Другие его друзья, знавшие Робина на протяжении тех двадцати лет, что их связывал брак с Маршей, отмечали, что Сьюзан сильно отличалась от его второй жены. Она преимущественно была сосредоточена на своей деятельности и не стремилась стать профессиональным помощником Робина – хотя, возможно, Робину на данном этапе это и было нужно. «Она любила брать его в студию йоги, на открытие галереи и все такое, – рассказывала Синди МакХейл. – Сьюзан была теплой, дружелюбной, в какой-то степени внимательной. Она не хотела иметь ничего общего с его бизнесом. Она просто хотела рисовать».
Марша изначально появилась в жизни Робина как его сотрудник, а потом уже стала второй половинкой и супругой. Сьюзан не проделывала долгую подготовку, она действовала напрямую. Венди Эшер объясняла: «Марша какое-то время на него работала. До того, как они сошлись, она его хорошо узнала. Она с ним путешествовала и четко представляла, во что ввязывается. Знала, как заботиться о Робине. О Робине обязательно надо было заботиться, и это не так сложно, если ты в курсе. Марша все контролировала. Она была его организатором. А Сьюзан хотела, чтобы заботились о ней. Это не одно и то же».
Робин рассказал Сьюзан, что у него есть диагноз депрессия и он принимает лекарства: столько антидепрессантов, «что можно развеселить целую армию слонов». Еще он работал с психотерапевтом, чтобы слезть с этих лекарств, поэтому порой она говорила: «Иногда я видела счастливого человека».
Но как только Робин переставал употреблять антидепрессанты, Сьюзан могла наблюдать весь спектр его эмоций, в том числе страхи по поводу его профессионализма. «Его работа порождала в нем тревогу и переживания на свой счет, – говорила она. – Он всегда говорил: “Ты хорош настолько, насколько хорошо твое последнее выступление”. Некоторые страхи в нем были заложены еще в детстве или на генетическом уровне, или же появились благодаря плачевному опыту».
Периодически из Мемфиса к Робину приезжал его сводный брат МакЛорин. Они болтали о науке, математике, военной истории, ходили по книжным магазинам: Робин дарил ему редкие антикварные издания, в том числе «Философию» Исаака Ньютона от 1721 года и оригинал работы Марка Твена «Sketches New and Old» 1 875 года. МакЛорин тоже замечал, что Робин борется со своим колеблющимся чувством собственного достоинства. «В своей карьере он был очень скромным, – рассказывал МакЛорин. – Как-то мы обедали, и он говорит: “А знаешь, у того официанта талантов не меньше, чем у меня. Просто мне повезло”. Таким было его отношение: “Не знаю, почему я так знаменит. Я не делаю ничего особенного”. И он правда так думал».
