Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич

Напомнил Зиновьев своим обвинителям и такой их грех — то, что они допустили обсуждение китайского вопроса на апрельском пленуме без стенограммы. Под тем предлогом, что «этого требуют, дескать, государственные интересы». «Но государственные интересы, — продолжил Зиновьев, — нисколько не помешали тому, чтобы разбойники пера вроде Марецкого, Стецкого и прочих молодых да ранних, назавтра же извращали наши речи, писали то, что действительно помогает Чемберлену».

Усиливая обвинение, добавил: «ЦКК… допустила, чтобы „обсуждение” китайской революции на апрельском пленуме было проведено в течение двух с половиной часов. Другими словами, она допустила, чтобы действительное обсуждение этого вопроса проводилось во фракции Сталина, ибо я не могу допустить, чтобы нигде не обсуждался китайский вопрос».

Привёл Зиновьев и ещё один весьма убедительный пример явной фракционности самой ЦКК. «Вот вам, — обратился он к следователям по своему „делу“, — стенограмма моей речи 9 мая в Колонном зале. Потрудитесь мне сказать: в чём вы меня обвиняете, что в этой речи преступно. И члены комиссии как вьюны вились и не могли сказать (на заседании 14 июня. — Ю.Ж.). Они не знали, что же мне предъявить, потому что в моей речи ничего „преступного” нет. Тогда они говорят: „Вы сами знаете, в чём обвиняетесь”. „Нет, — ответил я. — Вы как комиссия обязаны мне сказать”… Тогда мне отвечают: „Политбюро вам сказало". Но ведь Политбюро указало, будто собрание 9 мая было „рабселькоровским". Нет, вы — комиссия ЦКК, вы скажите мне, вы — ЦКК”. И тогда товарищ Янсон начинает читать мне шпаргалку товарища Ярославского… Я поставил вашей комиссии вопрос ребром: скажите, что преступного было в моей речи 9 мая?»

Покончив с разоблачением характера работы ЦКК, Зиновьев перешёл к обвинениям Сталина. Рассматривая его как олицетворение создателей ошибочной политики ПБ. Заодно, обращаясь к членам комиссии, произнёс ставшие вскоре сакраментальными слова: «Сталин — ваш вождь».

«Я не имею теперь чести, — произнёс Зиновьев, — участвовать в вашей фракционной девятке или семёрке (имея в виду ПБ, состоявшее из восьми членов, а также и Орджоникидзе как председателя ЦКК. — Ю.Ж.), но наверное знаю, что Сталин ведёт теперь если не „переработку”, то „обработку" некоторых сомневающихся и колеблющихся по двум линиям.

Первая линия — если мы выгоним оппозицию и, может быть, кое-кого посадим, то возможно, что этой ценой мы откупимся от войны… На деле это значит не откупиться от войны, а накликать войну, ускорить войну, потому что борьба Сталина против оппозиции ускоряет войну. Это только дурак не понимает… Английские империалисты… отлично понимают, что если будет раскол в партии или откол, то это усилит их положение и ускорит войну…

Вторая линия Сталина — если войну нам поведут, несмотря на разгром оппозиции, то тогда нужно-де вести „национальную" войну, то есть вести дело так, чтобы идти рука об руку с буржуазными специалистами, с кулаками, верхушкой деревни, с буржуазной интеллигенцией против „фантазёров", которые хотят мировой революции, не понимая „прелести" социализма в одной стране».

Выйдя столь сложным путём к сталинской теории, Зиновьев стал издеваться над ней. Мол, она «годится разве на то, чтобы воробьёв пугать на огороде. Скоро будет совестно даже вам говорить о ней… Всем ясно, что это теория ревизионизма. Его глашатаями выступают Сталин, Бухарин, Слепков, Марецкий. Вся наша печать находится в монополии у наших ревизионистов Слепкова, Бухарина с его лозунгом „обогащайтесь".

Упоминание в первый и последний раз Бухарина позволил Зиновьеву вспомнить о кулаках. «Мы кулака лишили (избирательного) голоса, — пояснил он, — не за накопления, а за бессовестную эксплуатацию бедноты и середняка».

А далее Зиновьев стал изливать чёрную желчь лишь на Сталина, всеми способами решив дискредитировать его в глазах даже сподвижников. Для того сочинил используемые до сих пор слова Ленина, якобы сказавшего ему, Зиновьеву, в минуту откровения: «Вы увидите, что сей повар будет готовить исключительно острые блюда». Прибавил, обращаясь непосредственно к членам ЦКК: «Все вы, знавшие Ильича, прекрасно чувствуете, что это его собственные слова. И вот одно из таких приготовленных „острых” блюд вы имеете удовольствие сейчас расхлёбывать».

И перешёл к обобщениям. «Сейчас сталинцы, — вещал Зиновьев, — исключают ленинцев. В этом вся суть. Сейчас орудует где-то в Сочи или Сухуме действительный пленум Центрального комитета. Он происходит в месте отпуска Сталина. Пленум состоит из Сталина, Кагановича, Кубяка (секретарь ЦК. — Ю.Ж.), Кирова, других. Там решаются все вопросы. Сталин требует от вас тройных мер против нас для того, чтобы получить тот „минимум, который ему достаточен”».

«Всесилье аппарата Сталина, — внушал Зиновьев, — идёт параллельно с его бессильем политическим. Сталин всесилен, когда дело идёт об оргвыводах, но он бессилен как пролетарский революционер. Что ни шаг, то ошибка, что ни постановление, то иллюзия».

Но продолжил об ином: «Сейчас гвоздь — это подготовка к съезду. Сталин хочет вывести противников своей линии из Центрального комитета, предпринять по отношению к ним за несколько недель до начала съездовской кампании репрессии, дабы мы не раскрывали его меньшевистскую линию…

У Сталина, конечно, есть не 100 %, а 300 % большинства, него есть такие учреждения, где сидят Ярославский и другие. Сталин ещё только „разворачивается" — и в смысле классовом, в смысле внутрипартийном. План его заключается в том, чтобы исключить ленинское крыло из партии, разослать кого куда, а потом начать исключать рыковцев» [410].

Показания Троцкого и Зиновьева следственной комиссии ЦКК, проявившей необычайную терпимость, ограничившейся всего лишь «предупреждением», тогда до широких партийных масс не дошли. Но даже и без того еретические настроения ширились чуть ли не с каждой неделей. Только в Москве всего за два месяца с 1 мая по 1 июля выступления оппозиционеров были отмечены на собраниях в 63 партячейках.

На предприятиях: Сталинских мастерских службы пути Октябрьской железной дороги, службы связи и депо Москва-Пассажирская-Казанская, станции Москва-Товарная-Курская, Замоскворецкого трамвайного парка; заводов «Серп и молот», «Каучук», АМО, «Авиаприбор», аффинажного, «Пропеллер»; текстильных фабрик шёлкокрутильной, Благушевской треста «Мострикотаж», Трёхгорной мануфактуры, 1-й треста «Москво-швей», обувной «Парижская коммуна», меховой «Пролетарский труд», карандашной, кондитерской «Красный Октябрь», других.

В учреждениях: ВСНХ СССР и РСФСР, Главконцесскома, Госиздата, Моссовета, Наркомпроса, Госторга, Наркомторга, Наркомфина, Госплана, ЦКК — РКИ, Промбанка, Всекомбанка, Горбанка, Росгосстраха, редакции «Крестьянской газеты», Института востоковедения, Центрархива, Главпочтамта, ВЦСПС, Маслоцентра, Сахаротреста, ВЦСПС, иных [411].

На них если не принимали, то рассматривали и обсуждали резолюции, вносившиеся сторонниками оппозиции. К примеру, такие.

Московский актив вузовцев, состоявшийся в помещении МГУ 26 мая: «Для того, чтобы страна оказалась максимально обороноспособной, необходимо налечь всеми силами на ускорение темпа развёртывания промышленности, особенно работающей на оборону, на улучшение транспорта, что со своей стороны требует жёсткого сокращения расходов на бюрократию, самого энергичного нажима на буржуазные элементы города и деревни. Проведение внутрипартийной демократии является, наравне с проведением индустриализации, неотложной задачей для защиты революции от мирового империализма.

Опасность войны может быть предотвращена только при большей сплочённости пролетариата и беднейшего крестьянства… Это сплочение станет возможным, если партия встанет решительно и открыто на сторону деревенских низов против кулацких верхов».

Ячейка Института красной профессуры: «Общее собрание, заслушав письмо Троцкого, решительно осуждает применение в борьбе против оппозиции приёмов и средств, затемняющих содержание действительных разногласий и срывающих возможность делового и серьёзного обсуждения важнейших политических вопросов… Политически недопустимым вымыслом является обвинение оппозиции и товарища Зиновьева в „спекуляции на трудностях”».