Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич

Ячейка Института им. К.Либкнехта: «5 апреля тов. Сталин на московском активе говорил, что Чан Кайши используется, в то время как т. Радек предупреждал о возможности измены Чан Кайши. Здесь нужно признать, что тов. Сталин совершил грубую ошибку. Откуда она вытекала? Она вытекала из компромисса с буржуазией» [412].

Скорее всего, такие настроения порождались, подогревались прежде всего «Заявлением 83», получившим небывало широкое распространение, даже попавшим за рубеж, в советские дипломатические и торговые представительства. О том свидетельствовали телеграммы, шедшие в ЦК и ПБ.

Из Парижа, 22 июня: «Присоединяем наши подписи под обращением в ЦК восьмидесяти трёх товарищей. Х.Раковский, Е. Преображенский, В.Косиор»; «Ознакомившись с заявлением 83 товарищей, поданным в ЦК, заявляем о своём присоединении к письму. М.Г. Иванов, П.Г.Кунина, П.С.Виноградская (делегация СССР на переговорах с французским правительством. — Ю.Ж.)».

Из Вены, июнь: «Просим присоединить наши подписи к Заявлению 83. Н.Уфимцев, Я. Рудник, А.Симашко (сотрудники торгпредства в Австрии. — Ю.Ж.)» [413]

Такое же распространение получило и ещё одно обращение в ЦК и ЦКК, подписанное в июне поначалу 12 коммунистами — Г. Шкловским, В. Каспаровым, Н. Овсянниковым, К.Свердловой-Новгороцской и иными, к которым вскоре присоединились ещё 185 человек из Ленинграда, Баку, Николаева, Запорожья, Барнаула, других городов страны.

Их письмо, порождённое, как они сами указывали, переворотом Чан Кайши и разрывом дипотношений с Великобританией, гласило: «Наша партия была сильна, крепка, непобедима не только благодаря своей дисциплине, но, что гораздо важнее, благодаря своей внутренней спайке, основанной, в свою очередь, на высокой сознательности своих членов. Последнее приобреталось свободным обсуждением всех вопросов, стоявших в данный момент перед партией. Нередки были случаи, когда перед партийным съездом или конференцией проходили дискуссии по платформам, т. е. когда выступали официальные ораторы двух и более точек зрения с различными тезисами, различными платформами… И в этом не только ничего предосудительного не усматривали, мало того, инициатива в подобных случаях исходила обычно от самого тов. Ленина…

Только при открытом и широком обсуждении всех основных партийных вопросов, при выявлении всех партийных точек зрения при подлинной свободе высказывания и защиты своей позиции всеми партийцами, только при этих условиях можно обеспечить железную дисциплину, большевистское воспитание масс, отсюда и та беззаветная преданность и самодисциплина, которой всегда отличалась наша партия.

А сейчас? Дискуссия на XIV съезде свалилась на нашу партию как снег на голову. Сама партия в этой дискуссии участия не принимала.

Не было дискуссии в партии и после съезда. Партии были предложены съездовские решения, в подготовке которых она не могла принять участия и должна была поэтому без всякой критики их подтвердить…

Чрезвычайно вредное влияние на нашу партию имел и наш метод борьбы с оппозицией путём дискредитирования её вождей.

Трезвый анализ международного и внутреннего положения заставляет прийти к выводу, что партийное руководство было ослаблено тем, что оно было лишено тт. Зиновьева, Каменева, Троцкого, Радека, Пятакова, Преображенского, Серебрякова, Ив. Н. Смирнова, Крестинского, Раковского и других. Многие из нас в своё время как сторонники большинства голосовали за выведение Зиновьева и Троцкого из Политбюро… Ныне, подытоживая опыт истекшего года, мы приходим к выводу: наше решение было неудачным и вредным… Мы ошиблись, жестоко ошиблись, разрушив ядро ленинского ЦК и Политбюро…

Отметая от руководства Зиновьева, Каменева, Троцкого, Радека и других, мы механически лишили партию, рабочий класс и весь интернационал громадного опыта этих товарищей…

Перед лицом опасного врага, перед лицом нового наступления империалистических хищников на нас, перед лицом великих задач, стоящих перед ВКП(б), должны быть забыты взаимные обиды, должны быть ослаблены моменты, разъединяющие нас, и усилено всё, что нас объединяет. Надо заставить оппозицию не только подчиниться решениям партии, но и проводить их в жизнь не за страх, а за совесть…

Спорящие стороны должны собраться вместе и спокойно, по-товарищески обсудить положение и выработать платформу объединённого действия» [414].

В секретариате, куда поступали все такого рода послания, в ПБ, где их изучали, оценивали, должны были понять наконец: пусть далеко не вся партия, но все думающие, все активные партийцы, будь они сторонниками или противниками оппозиции, требуют одного: прекращения фракционной борьбы и восстановления прежнего руководства.

Решить такую задачу — задачу первостепенной важности — в состоянии только съезд. Дату же его созыва должен утвердить пленум. 23 июня ПБ постановило созвать пленум 18 июля [415], а на нём, помимо прочих вопросов, установить дату съезда.

Объединённый пленум ЦК и ЦКК открылся, как всегда, с небольшим запозданием, 24 июля. В его повестке значились пять докладов, показавших, что ПБ не собирается сдавать свои позиции без боя:

Чичерина и Бухарина — «О международном положении», Рыкова — «О контрольных цифрах на 1927-28 год», РКП — «О рационализации», Орджоникидзе — «О последних выступлениях и нарушениях партийной дисциплины тт. Троцким и Зиновьевым», Молотова — «О съезде партии».

Содержание доклада о международном положении не трудно было предугадать по соавторству, вернее, авторству Бухарина. Главное, оно же и единственное — угроза войны. Та самая, о которой трубила после февральской ноты Чемберлена вся советская пресса, о которой предупреждала одна из резолюций 8-го пленума ИККИ. И даже не просто угроза, а чуть ли не неизбежность интервенции всех капиталистических государств.

Вымышленная угроза войны заставила Сталина резко изменить свои прежние оценки международной ситуации.

«Войны, — говорил он 1 марта, — не будет в этом году, потому что наши враги не готовы к войне, потому что наши враги боятся результатов войны больше, чем кто-либо другой», подразумевая неизбежность в таком случае мировой пролетарской революции. Тогда же ставил под сомнение и иное. «Разорвёт ли Англия, — задавался он вопросом, — торговый договор 1921 года? Порвёт ли она дипломатические отношения с СССР? Конечно, разрыв отношений со стороны Англии не исключён. Но, я думаю, он маловероятен».

А уже в мае Сталин заявил прямо противоположное о существовании угрозы войны. Да ещё и объявил, воспользовавшись случаем, одного из лидеров оппозиции открытым врагом Советского Союза. Сказал о то, что создано «нечто вроде единого фронта от Чемберлена до Троцкого» [416].

«Опасность контрреволюционной войны против СССР, — констатировалось на пленуме, — есть самая острая проблема текущего периода… что, разумеется, не исключает той или другой полосы некоторого улучшения отношений на том или ином фронте борьбы».

В резолюции пленума пояснялось: «Буржуазный блок в Германии, консолидация его, укрепление реакционного правительства во Франции, господство твердолобых консерваторов в Англии, консолидация господствующих классов в Польше, крах на данном отрезке времени коалиционных правительств в Европе — всё это способствует более агрессивной политики по отношению к Советскому Союзу, поскольку растёт основа экономических и общеклассовых противоречий между СССР и его капиталистическим окружением».

На пленуме подведён следующий итог: «При невозможности предсказать сроки военного наступления против СССР, и при всей необходимости подготовки к этому наступлению, СССР должен вести решительную и последовательную политику мира» [417]. Ведь ничего иного не оставалось.