Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич

Троцкий полностью отказался от прежней тактики. Ни слова не сказал о промышленности. Только раз вспомнил о расслоении деревни, да и то лишь для того, чтобы накинуться на Калинина за поддержку «открытого курса на крепкого „середняка”, под которым проходит не кто иной, как кулак и кандидат в кулаки». Долго излагал детали своей биографии, доказывая верность учению Ленина. Подробно пересказал несколько эпизодов Великой французской революции только ради того, чтобы бросить судьям, что лидеры оппозиции спокойно готовы разделить судьбу Робеспьера, гильотинированного во имя окончательного торжества революции.

И всякий раз, о чём бы он ни вёл речь, поминал идейные ошибки членов президиума ЦКК — Н.М.Янсона, М.Ф.Шкирятова, члена Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна А.А. Сольца, членов ПБ Калинина, Молотова, Сталина, Томского.

В чём же конкретно оправдывался, а вернее, обвинял Троцкий партийное руководство?

«Нас обвиняют, — заявил он, — как известно, в пессимизме и маловерии. С чего началось обвинение в „пессимизме”? Это глупенькое, пошлое словечко было выпущено, кажись, Сталиным. А между тем для того, чтобы так плыть против течения, как мы плывём, нужно побольше веры в международную революцию, чем у многих из вас.

С чего началось это обвинение в маловерии? С пресловутой теории о построении социализма в одной стране. Мы не поверили в эту теорию Сталина. Мы не поверили в это откровение, которое имеет своей тенденцией исказить в корне Маркса и Ленина. Мы не поверили в это откровение и поэтому мы — пессимисты и маловеры».

Продолжал. «Мы, оппозиция — „маленькая кучка“ пессимистов и маловеров. Партия — едина, и в ней все — оптимисты и многоверы. Не слишком ли просто? Позвольте поставить вопрос таким образом: карьерист, то есть человек, который домогается личных успехов, пойдёт ли сейчас в оппозицию?.. Вы знаете, не пойдёт… Обыватели, чиновники, шкурники пойдут в оппозицию? Нет, не пойдут. А многосемейные, уставшие рабочие, разочарованные в революции, по инерции остающиеся в партии, пойдут они в оппозицию? Нет, не пойдут. Они скажут: режим, конечно, плохой, но пускай их делают что хотят, я соваться не буду.

А какие качества нужны для того, чтобы при нынешних условиях войти в оппозицию? Нужна очень крепкая вера в своё дело, то есть в дело пролетарской революции, настоящая революционная вера. А вы требуете веры только защитного цвета — голосовать по начальству, отождествлять социалистическое отечество с райкомом и равняться по секретарю. Если ты хозяйственник, если ты администратор — страхуйся через райком или через секретаря губкома…

Кто голосует всегда на сто процентов с вами, кто вчера по приказу крыл Троцкого, сегодня Зиновьева, завтра будет крыть Бухарина и Рыкова, тот никогда не будет стойким солдатом в трудный час революции».

Затем Троцкий перешёл к следующему, не раз ставившемуся им вопросу. «Ленин говорил, — напомнил он, — что мы взяли многое худшее из царского аппарата. А что вы говорите сейчас? Вы создаёте фетиш рабочего государства и хотите освятить данное государство „божьей милостью”… И к этому бюрократическому фетишизму относится моё возражение, вернее, моё изложение ленинского анализа советского государства».

«Если вы впрямь считаете, — продолжал Тоцкий дискуссию, а не показания обвиняемого, — что против указанных мною явлений ничего поделать нельзя — значит, вы признаёте революцию погибшей. Потому что на нынешнем пути она должна погибнуть. Значит, вы и есть настоящие пессимисты, хотя и самодовольные. Между тем поправить положение, изменив политику, вполне возможно…

Нужно, чтобы пролетариат понял, что в известный исторический период, особенно при ложной политике руководства, советское государство может стать аппаратом, через который власть будет сдвинута с пролетарской базы и приблизится к буржуазии, которая затем окончательно отбросит советскую оболочку и превратит свою власть в бонапартистскую. При ложной линии такая опасность вполне реальна.

Без международной революции не построишь социализма».

На втором заседании следственной комиссии ЦКК, 24 июня, Троцкий вернулся к разговору о перерождении пролетарского государства и обюрокрачивании советско-партийного аппарата. Выразил удовлетворение полным согласием с ним Орджоникидзе, признавшим: «Бюрократия за последнее время выросла». Но только такой констатацией не удовлетворился и развил общую оценку.

«Не только увеличилось число бюрократов, — сказал Троцкий, — но правящие круги всё более и более врастают в верхние слои советско-нэпманского общества, создают… два образа жизни… элементы бытового двоевластия (двоемыслия. — Ю.Ж), которое при дальнейшем развитии может превратиться в двоевластие (двоемыслие. — Ю.Ж.) политическое. А политическое двоевластие будет уже непосредственной угрозой диктатуре пролетариата».

Поспешил раскрыть свою мысль: «Огромный слой городского партийно-советского люда до трёх часов (время завершения работы в учреждениях. — Ю.Ж.) живёт как чиновник. После трёх часов живёт как обыватель, либеральничает против ПК, а по средам, после шести часов (когда по всей стране проводились обязательные собрания партячеек. — Ю.Ж.) осуждает оппозицию за маловерие».

Вернулся к изложению своей биографии, но лишь затем, чтобы не столько оправдать свои прежние прегрешения, сколько попытаться обличить генсека. Для того воспользовался кем-то опубликованным в Тифлисской газете «Заря Востока» 25 декабря 1935 года частным письмом Сталина, отправленным 24 января 1911 года из сольвычегодской ссылки малознакомому товарищу по партии В.С. Бобровскому, в котором излил душу лишённого общения и деятельности человека, делился тем, что знал.

«А у нас здесь, — писал Сталин, — душно без дела, буквально задыхаюсь. О заграничной „буре в стакане воды“, конечно, слышали: блок Ленина — Плеханова с одной стороны, и Троцкого — Мартова — Богданова с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: „Пусть, мол, лезут на стенку, сколько их душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится”. Это, по-моему, к лучшему».

Как же поступил Троцкий, познакомившись с таким письмом? Процитировал его, исказив как мог. «В 1911 году, — заявил он, — Сталин писал про борьбу Ленина с Мартовым, что эта „буря в стакане воды”». И конечно же, забыл упомянуть, что выражение о «буре» — отнюдь не спевка генсека, да ещё умолчал, что именно он тогда входил в блок с Мартовым, меньшевиком. А чтобы усилить негативное впечатление и ещё больше скомпрометировать генсека, столь же произвольно, не приводя никаких доказательств, бросил: «В марте 1911 года Сталин был за объединение с Церетели».

Не довольствуясь тем, постарался усилить обличение уже хорошо знакомыми всем фактами. Правда, переложив на генсека всю ответственность за выработку и проведение курса ИККИ на создание единого фронта. И опять — избегая упоминания творцов такой линии — Бухарина, Рыкова, Томского: «В 1926 году Сталин — за блок с Пёрселлом (председателем Амстердамского интернационала профсоюзов, члена Генсовета британских профсоюзов, входившим в левое крыло лейбористской партии. — Ю.Ж), Чан Кайши, Ван Цзинвеем (главой Уханьского правительства. — Ю.Ж.). Мои ошибки — ничто перед этими ошибками».

Только после того все ошибки, поначалу приписанные им исключительно Сталину, распространил уже на всё, но безликое партийное руководство.

«Курс на Англо-русский комитет, — пытался Троцкий убедить своих судей, — есть курс на раскол Коминтерна, ибо курс ведёт к Амстердаму. Генсовет есть часть Амстердама, а Амстердам ведёт ко Второму (социал-демократическому. — Ю.Ж.) интернационалу… Но утверждать, что всё, что бы мы ни делали и в отношении кулака, и в отношении Англо-русского комитета и в отношении китайской революции, повредить революции не может, что она „всё равно” победит — так могут рассуждать только безразличные бюрократы. А они-то и способны погубить революцию…