Сталин. Шаг в право - Жуков Юрий Николаевич

12 мая из Лондона пришло тревожное сообщение. Вечером того дня британская полиция ворвалась в здание, где располагались советское импортно-экспортное объединение «Аркос лимитед» (Всероссийское кооперативное акционерное общество) и торговая делегация СССР в Великобритании (торгпредство). Все помещения, включая шифровальную комнату, а также находившихся в них сотрудников, тщательно обыскали. Многочисленные документы, даже частные письма, изъяли. Вскоре британские газеты объяснили происшедшее: полиция, мол, разыскивала некий секретный документ, пропавший несколько месяцев назад.

Спустя двенадцать дней из Лондона начала поступать более неприятная информация. 24 мая, выступая в палате общин, британский премьер С. Болдуин пересказал содержание захваченных в помещениях советских организаций документов, якобы свидетельствовавших о бесспорном вмешательстве Москвы во внутренние дела Великобритании, и потребовал разрыва всех отношений с СССР — и дипломатических, и торговых. Депутаты поддержали его, и 25 мая правительство Болдуина приняло соответствующее решение.

Причины разрыва изложил О. Чемберлен в ноте, вручённой 27 мая временному поверенному А. П.Розенгольцу: «Как я уже предупреждал Вас в моей ноте от 23 февраля текущего года, существуют пределы терпению правительства его величества и английского общественного мнения, и эти пределы теперь достигнуты… Недавний обыск, произведённый полицией в помещениях „Аркос лимитед” и Российской торговой делегации окончательно доказал, что из дома № 49 по Мур-гейт (там и находились обе советские организации. — Ю.Ж.) направлялись и осуществлялись как военный шпионаж, так и подрывная деятельность на всей территории Британской империи… Обыск обнаружил, что обе эти организации оказались причастными к антибританскому шпионажу и пропаганде…

Ввиду изложенных выше фактов… привилегии, предоставленные Хинчуку (глава торговой делегации СССР. — Ю.Ж.) и его помощникам… отменяются, и я должен просить об их отъезде из Англии. Правительство его величества… не будет возражать против продолжения законных коммерческих операций общества „Аркос лимитед” на тех же условиях, какие применяются к другим торговым организациям в Англии…

Наконец, правительство его величества решило, что оно не может больше поддерживать дипломатические отношения с правительством, допускающим и поощряющим такое положение вещей, которое было обнаружено… и я должен просить Вас о том, чтобы Вы сами и ваш персонал оставили территорию Англии в течение ближайших десяти дней» [403].

Столь высокую цену пришлось ПБ заплатить за активное участие в Англо-русском комитете, за попытку создать в Великобритании единый фронт. Да ещё потребовать 28 мая то, что следовало сделать сразу же после февральской ноты Чемберлена:

«Совершенно выделить из состава полпредств и торгпредств представительства ИНОГПУ (иностранного отдела ОГПУ. — Ю.Ж.), Разведу-пра (Разведывательного управления Наркомата по военным и морским делам. — Ю.Ж.), Коминтерна, Профинтерна, МОПРА (Международной организации помощи борцам революции. — Ю.Ж.)… Привести в порядок финансовые операции Госбанка по обслуживанию революционного движения в других странах с точки зрения максимальной конспирации».

А 7 июля ПБ приняло ещё одно, схожее по смыслу, постановление, которое гласило: «Всякая связь Коминтерна с другими полпредствами безусловно в течение июля заканчивается и впредь не производится» [404].

Предсказывая воздействие ухудшения советско-британских отношений на настроения различных слоёв населения СССР, Зиновьев ошибся лишь в одном. Оно последовало не после ноты от 2 февраля, а тремя месяцами позже, после разрыва дипломатических отношений в Великобританией. О том бесстрастно свидетельствовал обзор политического состояния СССР по данным ОГПУ за июнь 1927 года.

В обзоре отмечались патриотические заявления на промышленных предприятиях: «Пусть буржуазия не думает, что если мы ругаемся между собой, то не пойдём воевать. Мы ведь знаем, что лучше, чем при советской власти, не будет»; «Пусть правительство СССР который раз заявляет иностранным хищникам свой протест на бумаге, а в дальнейшем, при повторении подобных случаев, необходимо пускать в ход оружие»; «Даёшь войну!».

Но вместе с тем обзор зафиксировал и иные настроения. Некоторые рабочие обещали в случае объявления войны «посчитаться» с администрацией предприятий, советскими и партийными работниками:

«Да, если мы пойдём воевать, то этих гадов, которые сейчас пьют нашу кровь, в живых не оставим»; «Надо будет рассчитаться с внутренними врагами, а потом уж идти на войну».

Ещё более резкие высказывания отмечались в деревне: «Если нам придётся идти воевать, то мы сначала перебьём всех кулаков, которые не хотят выбросить мечты из голов о собственности, а затем войдём воевать»; «Если что-нибудь случится, то всё, кулаки: живьём ложитесь в яму, всё равно вам тогда не жить».

Были высказывания и прямо противоположные: «Будет война, всех коммунистов и комсомольцев перевешаем на телеграфных столбах»;

«Нам, крестьянам, жилось лучше при царизме, так как советская власть хотя и отобрала землю у помещиков, но крестьянам её не дала, а передала совхозам»; «Скоро будет война, и советскую власть ликвидируют»;

«Подождите, беднота, вам осталось немного пользоваться нашими обрезками. Вот скоро война, тогда сами не захотите земли».

Звучали и иные настроения: «Если будет война, Украина добьётся самостоятельности»; «Скоро должна быть война, в результате которой образуется самостийная Украина. В настоящее время никакого равноправия нет. На Украине власть кацапов (русских. — Ю.Ж.) и жидов». Узбекские интеллигенты говорят об «освобождении узбекского народа и о предоставлении ему самостоятельности» [405].

В ПБ знали из сводок обзора не только о тревожных настроениях рабочих и крестьян. Знали о значительном росте забастовок. В мае их было 101 с 6591 участником, в июне — уже 122 с 13426 бастовавшими, недовольными снижением зарплаты и ростом цен, а текстильщики — ещё и рационализацией, вынудившей их перейти работать с двух на четыре и с восьми на 10–14 станков [406]. Но пока высший орган партии и правительство ничего не могли предпринять для улучшения жизни пролетариата, так как им приходилось расхлёбывать внешнеторговые проблемы, вызванные разрывом отношений с Великобританией.

По всем этим причинам (а возможно, ещё и из-за того, что Сталин со 2 июня находился в полуторамесячном отпуске, а Бухарину пришлось буквально на ходу корректировать курс ИККИ) ПБ вынуждено было несколько снизить накал газетной критики лидеров оппозиции. Те же усилили пропаганду своих взглядов. Но об индустриализации, о расслоении крестьянства практически не говорили. Перевели критику в чисто политическую плоскость. Обрушили всю мощь своего полемического таланта, своего ораторского опыта на «внутрипартийный режим».

Именно такой характер носили выступления в ходе демонстрации, устроенной оппозицией 9 июня уезжающему И.Т.Смилге на Ярославском вокзале. Во время прощания не просто со старым соратником Троцкого, но и подвергнувшимся гонениям властей бывшего заместителя председателя Госплана СССР, переведённого за свои взгляды на должность ректора московского Института народного хозяйства им. Плеханова, теперь же переброшенного как можно дальше от Москвы — в Хабаровск, председателем правления Дальбанка.

Такими стали и показания Троцкого 14 и 24 июня президиуму ЦКК, расследовавшему «дело» по обвинению его в нарушении партийной дисциплины, выразившееся в речи при проводах Смилги и в выступлении на 8-м пленуме ИККИ. Показания, вроде бы импровизационные, но в действительности тщательно подготовленные, с подобранными загодя примерами, цитатами [407].