Воспоминания участников штурма Берлина - Криворучко Александр

За разрушенным домом укрылась группа немцев, обстреливавших переправу фаустпатронами. Когда мы сразили автоматными очередями двух из них, по нашему этажу враг открыл пулеметный огонь; одновременно немцы, находившиеся во втором этаже, бросили несколько гранат и с криком рванулись вниз по лестнице — тут они были встречены огнем автоматов и все перебиты.

Началась массовая переправа наших подразделений, и солдаты растекались по улицам, подобно тому, как полая вода, прорвавшая плотину, заливает низины.

Старший сержант А. Радзейовский. В танке № 376

Нас было четверо. Пятый, радист, после ранения ушел в медсанбат. Вечерело. Ветер и мелкие брызги дождя били в лицо.

Командир танка № 376 младший лейтенант Демышев спрыгнул с башни и отбежал в сторону, чтобы найти объезд. На дороге зияла огромная воронка от авиабомбы. Начинался Берлин.

— Ну что? Как там? — нетерпеливо спрашивали мы командира.

— Объезжать слева, — ответил он, рассчитывая провести танк между двумя толстыми стволами деревьев, поваленных на землю.

Я включил мотор. Танк послушно развернулся, и вслед за нами двинулись остальные машины разведки.

Впереди раскинулось поле, а слева тянулась дорога, зажатая с обеих сторон двухэтажными и трехэтажными домами. Дорога вела в самый центр фашистской столицы.

Добавляю газа. Сквозь шум мотора слышу спокойный голос командира:

— Тут придется проскочить метров восемьсот.

Машина набирает скорость. Где-то впереди блеснула вспышка, и мимо нас со свистом, оставляя огненную трассу, пронесся снаряд.

— Прямо пушка, — успел крикнуть я, но мое предупреждение оказалось лишним.

Командир орудия старший сержант Василенко уже навел свое орудие, и выстрел покрыл мои слова.

Машина неслась с бешеной скоростью. Пулемет извергал снопы пуль, оставляющих разноцветные трассы.

Хотя был сумрак, но нам удалось разглядеть результаты выстрела Василенко: немецкая пушка лежала вверх колесами, около нее чернели два трупа. Пулеметные очереди из нашего танка сыпались вправо и влево по окошкам подвалов.

Двигаться дальше нельзя было. Я замедлил ход и отвел танк под защиту дома. Нужно было выяснить, что делается за углом.

Автоматчики спустились в подвалы; оттуда послышались выстрелы, взрывы гранат. Вскоре командир отделения автоматчиков Блин, улыбаясь, притащил трофейный фаустпатрон. «Фаустника», пытавшегося подбить наш танк, он убил в рукопашной схватке.

Оказалось, что впереди, на перекрестке кварталах в трех от нас, немцы закопали танк. Мы решили проскочить улицу, площадь за ней и уничтожить вражескую машину, но в этот момент четыре взрыва раздались рядом. В приоткрытый люк ударил воздух с такой силой, что у меня с головы слетел шлем.

— Шашку! — крикнул командир танка.

На ощупь я схватил шашку и передал ее заряжающему сержанту Жукову. Через мгновение она зашипела, и клубы черного дыма заволокли машину. Мы имитировали горение танка.

В это время из дома, откуда стреляли «фаустники», прибежал автоматчик и, задыхаясь от бега, сообщил:

— Наши на втором этаже, немцы на третьем и чердаке. Нужен огонь.

Башня повернулась, и три снаряда успокоили «жильцов» третьего этажа. По чердаку же ударил танк, следовавший за нами. Вскоре из окна высунулась белая тряпка — «жильцы» не выдержали и с поднятыми руками выскочили из дома.

Уже совсем стемнело, когда подошли наши главные силы. Улицу во всех направлениях пронизывали трассы снарядов. Бой разгорался.

Теперь наша задача заключалась в том, чтобы, оставаясь на месте, по вызову (сигнал ракетой) помогать пехоте и автоматчикам.

В это время из-за угла снова раздался выстрел. Гусеница рядом стоящего танка оказалась подбитой, но его экипаж развернул пушку в сторону выстрела и открыл огонь. Мы добавили. Два снаряда продырявили закопанный на перекрестке немецкий танк.

Ради безопасности мы изменили место стоянки, так как по вспышкам выстрелов нас могли засечь.

— Вот и добрались до Берлина, — сказал мне заряжающий. — Тут им и конец.

— Конец близок, да «голенького» и «с пояском» добавить придется, — кто-то ответил ему.

На языке танкистов «голенький» — это осколочный снаряд, а «с пояском» — бронебойный.

До рассвета осталось часа полтора.

Чуть начало сереть, мы завели машины и двинулись дальше.

И вот в тот момент с чердака какого-то дома «фаустники» открыли огонь. Наш танк загорелся. Я подал машину назад; товарищи принялись забрасывать пламя шинелями и одеялами. Дышать становилось все труднее и труднее. На несколько мгновений я оторвался от рычагов управления и передал наверх огнетушители. В течение нескольких минут пламя удалось загасить, но мотор начал «чихать», так как горючее поступало плохо. Мотор заработал лишь после того, как его питание было переключено с кормового бака на бортовой.

Пока мы гасили пожар, остальные машины продвинулись вперед метров на сто, и наше место сразу же занял другой танк.

Старшина А. Волков. Баррикада под мостом

Это было, когда наш артиллерийский полк вступил на окраины Берлина.

Батарея поддерживала наступление танков.

Выводить на огневые позиции пушки на машинах было невозможно, потому что с фронта и флангов стреляли немецкие танки и «фаустники». Я решил сломать забор и на руках катить орудие по двору. Через 30 минут уже была выбрана огневая позиция в сарае. В стене был сделан пролом, так что наружу выглядывал только ствол. Отсюда можно было простреливать две улицы.

Поступил приказ двигаться вперед. Танк, поддерживаемый моим орудием, пошел, но уже у следующего дома в танк полетел фаустпатрон. К счастью, этот снаряд не причинил ему вреда. Я успел заметить, откуда бил «фаустник», и, пока тот готовил второй выстрел, одним снарядом уничтожил немца. Мы заняли еще один дом. Немецкие автоматчики и пулемет, стрелявшие в упор из окон этого дома, также были уничтожены.

Продвинулись еще метров на двести и были вынуждены остановиться, так как шоссе, вдоль которого мы наступали, уходило под железнодорожный мост, а под мостом была воздвигнута баррикада, из-за которой стреляла немецкая противотанковая пушка. Кроме того, оттуда били автоматчики и «фаустники».

Это была первая баррикада, которую мы встретили в Берлине.

Снаряд моего орудия не пробивал ее 40-сантиметровых бревен. Тогда я решил подняться на железнодорожное полотно и действовать оттуда.

Через огород, через канаву мы покатили орудие на руках, но на полотно взобраться не удавалось: откуда-то бил немецкий снайпер. Надо было выследить, откуда же он стреляет. Несколько раз высунув каску, мы установили, что стреляет он из-за трубы, с крыши четырехэтажного дома. Тут же, развернув орудие, я снял снайпера первым снарядом. Но полотно простреливали также и автоматчики, так что пушку нам пришлось катить стволом вперед, прикрываясь от пуль щитком орудия.

Заряжающий стал готовить снаряды. Вдруг откуда-то сбоку застрочил автоматчик. Пришлось залечь, причем единственным укрытием были рельсы.

Хорошо, что лежать пришлось недолго. Танкисты сразу заметили автоматчика и сняли его выстрелом из орудия. Представилась возможность действовать. И надо сказать, что действовал наш расчет молниеносно. Никого не пришлось торопить. Каждый отлично понимал, что промедлишь секунду — и останешься здесь, на полотне, навсегда. Пока пушку готовили к стрельбе, я обнаруживал цели: два «фаустника», стрелявшие из щелей в баррикаде, крупнокалиберный пулемет метрах в двухстах от баррикады, в подвале ближайшего дома, и один автоматчик на балконе этого же дома, время от времени дававший короткие очереди.

Я указал цели наводчику сержанту Чурикову и приказал уничтожить сначала «фаустников», затем автоматчика — ведь он каждую минуту мог подняться и обстрелять нас, — а затем уже бить по немецкому пулемету, что в подвале.

Орудие открыло огонь. Действовали только наводчик и заряжающий сержант Куклин, остальные находились в укрытии. За 2 минуты были уничтожены все четыре цели, и я махнул танкистам пилоткой: «Вперед!». Поддерживаемый моим орудием, танк двинулся дальше.