Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

Широкоплечий встал первым. Он один не побледнел и не отвёл глаза. Посмотрел на меня оценивающим взглядом.

— Развязывай, — сказал он.

Остальные потянулись за ним, один за другим, потому что, когда один встаёт, остальным легче, особенно когда выбор между работой и смертью. Пожилой гребец встал последним, поджав губы, и всю дорогу до Быков не поднимал глаз от земли.

Мы добрались до порогов и начали работу сразу, потому что солнце уже клонилось к лесу, и мешкать было нельзя.

Я поставил «Плясуна» на якорь у Зуба и сел на корму с закрытыми глазами. Дар скользнул по дну, нащупал первый карман, обрисовал кучу железа, которая лежала за валуном, и я начал командовать. На берегах, по обе стороны протоки, стояли люди — по четверо на каждый конец бредня, пленные вперемешку с ватажниками, — и тащили сеть по дну на длинных верёвках, волоком, от камня к берегу. Остальные на лодках им помогали.

— Левые, вниз на три шага! Правые, держи натяг! Тяни!

Бредень шёл тяжело, скрёб по камням, цеплялся за валуны, и каждый раз, когда сеть застревала, я кричал с лодки, куда подать, где ослабить. Мужики упирались ногами в береговую глину, верёвки звенели от натуги, и бредень полз, сгребая со дна всё, что река спрятала в карманах.

Если не получалось работать им, брали кошку и зацепляли ей.

Первый заход дал два шлема, кучу топоров и кистеней, а еще тело в кольчуге. Когда бредень вытянули на берег и ватажники увидели мертвеца в доспехе, стало тихо. Бурилом кивнул, и Клещ, стиснув зубы, принялся стягивать кольчугу. Дело было паршивое — пришлось резать ремни ножом. Вскоре кольчуга легла на траву тяжёлой грудой.

Так мы перетащили бредень ко второму карману, потом к третьему, потом к четвёртому. С каждым заходом на берегу росла гора барахла.

Шлемов оказалось куда больше, чем кольчуг, потому что шлем носили многие, а полный доспех на флагмане был только у десятка лучших бойцов.

Широкоплечий пленник тащил лямку за двоих и смотрел на всех в ваташе между заходами тем же оценивающим прищуром.

К закату Гнус нашёл в очередном бредне кожаный мешок, заглянул внутрь и сел на землю, потому что ноги отказали. Серебро и два золотых перстня — казна десятника, а может, самого воеводы.

Итого к концу дня на берегу лежало: девять кольчуг, семнадцать шлемов, один меч — воеводин, потому что меч стоил как село и такую роскошь мог позволить себе только командир, — боевые топоры, кистени, чеканы, палицы и куча другого барахла.

Бурилом ходил вдоль добычи и трогал кольчуги.

— Девять, — сказал он. — У нас было три. Теперь двенадцать. Очень хорошо, Кормчий.

— Больше, чем хорошо. Двенадцать бойцов в железе, да наши, у кого кольчуги были. Ни у одной ватаги на реке столько нет, — ответил Волк и вытянул воеводин меч из ножен, провёл пальцем по лезвию и прищурился так, как другие люди смотрят на женщин.

— Хорошая ковка, — сказал он тихо. — Таким клинком глотку вскрыть моментом можно.

Он вложил меч обратно и посмотрел на Бурилома. В его взгляде читалось нетерпение, которое появлялось у Волка всякий раз, когда он чуял поживу крупнее, чем видел.

Бурилом сделал вид, что не видит вопрос во взгляде. Он присел на корточки, взял ближайший шлем, перевернул и обтёр тину ладонью. На затылочной пластине обнаружилась чеканная тамга. Трезубец с загнутыми концами, перечёркнутый чертой. Бурилом взял второй шлем, третий. На них была нанесена та же тамга.

— Волк, — позвал он негромко. — Видел такое?

Волк подошёл, глянул на чеканку, и улыбка сползла с его лица.

— Видел. Давно. Не помню где.

— На флагах у них было золото с красным, — Бурилом поднялся, отряхнул колени. — Половина князей ходит под золотом с красным. Я думал — посадская дружина, боярский разъезд. А тут тамга. Чей-то личный знак.

Он повернулся к пленным, подошёл к пожилому гребцу, присел перед ним и показал шлем, ткнув пальцем в чеканку.

— Чья тамга?

Гребец посмотрел на трезубец, потом на Бурилома, и лицо его разъехалось в торжествующей ухмылке человека, которому нечего терять и чьё последнее слово ударит больнее меча.

— А ты не знаешь, ушкуйник? Правда не догадался?

— Говори.

— Гридь князя Изяслава Мстиславича. Личная дружина. Мы за купца Куницу шли, которого вы ободрали. Князь велел найти и наказать.

Гребец помолчал, оглядел ватажников, которые стояли вокруг, и добавил с ласковой злобой:

— Вы его гридь утопили. Он придёт, и то, что он с вами сделает, вы запомните. Правда, ненадолго.

Тишина легла на берег. Бурилом поднялся. Шлем висел в его опущенной руке.

— Атаман, — сказал я. — Что за Изяслав?

Атаман взглянул на меня с тоской и обречённостью. Такого взгляда я никогда у него не видел.

— Князь это, Кормчий, местный. Сотни три копий, а то и больше. Мы его людей утопили. Когда он узнает — а он узнает, — то придёт сам. С войском, которое нашу ватагу сожрёт, не заметив.

— Лучше бы нас Чернобог проклял, — вздохнул Щукарь негромко. — Проклятие хоть пережить можно.

Глава 5

Ужин накрыли у большого костра, когда солнце село за верхушки сосен и от реки потянуло стылой сыростью. Мужики притащили от Дарьи и Зои один большой котел и поставили в центр пятака. Бурилом велел кормить всех из одного котла, а Бурилом зря ничего не велит.

Пленные ели рядом с ватажниками у одного огня. После половины дня на бредне, когда ты рвешь жилы и тащишь лямку плечом к плечу с человеком, который еще утром был твоим кровным врагом, граница между «своими» и «чужими» стирается, хочешь ты того или нет. Не до конца, конечно, но достаточно для того, чтобы сесть рядом и молча хлебать варево.

Я сидел чуть в стороне, грел озябшие руки о горячую глиняную миску и молчал. Меня колотило мелкой, противной дрожью. Она шла изнутри, из-под самых рёбер — оттуда, где сегодня днём шевельнулся холод, когда я сунул руку в черную воду Быков. Откат после использования Дара бывал у меня и раньше, но сегодня он был злее обычного. Я грел ладони и тупо ждал, пока ледяные тиски отпустят грудь.

Бурилом сидел у костра напротив и задумчиво крутил в огромных руках трофейный шлем. Огонь играл на чеканке, и выбитый на стали трезубец то вспыхивал красным, то гас. Атаман смотрел на него не мигая. Потом поднял глаза и обвёл цепким взглядом пленных.

Взгляд остановился на молодом, широкоплечем парне.

— Ты. Который с камня. Как звать?

Тот поднял вихрастую голову от пустой миски. Он сидел, обхватив колени, и глаза его, как всегда, быстро бегали.

— Бес.

— Прозвище?

— Единственное имя, которое знаю. Другого отродясь не было.

Бурилом коротко кивнул, принимая ответ.

— Расскажи мне про князя Изяслава, Бес. Сколько у него людей, сколько кораблей, где стоит.

Пожилой гребец, доскребавший кашу по соседству, дёрнулся и зло уставился на Беса — молчи, мол.

Бес его взгляда не заметил. Или сделал вид, что ему плевать.

— Изяслав сидит в Городце, — заговорил он спокойно, будто рассказывал байку про речные чудеса. — Дружина — пять сотен копий. Из них три сотни дружины, остальные — лучники, да обозные. На реке у него три боевых ушкуя и два десятка лодок поменьше. Было четыре, но один вы утопили. Держит торговый путь от самого Городца до низовий. Купцы ему щедро платят за безопасную проводку.

Он помолчал, а потом добавил:

— Но всей реки он не хозяин. Выше по течению, в Залесске, сидит князь Глеб. У того силы поменьше — сотни три мечей, — но стены дубовые крепкие и зубы острые. Они с Изяславом как два матерых волка над одной дохлой тушей: вроде и не грызутся в открытую, но стоит одному отвернуться — второй сразу клыками в хребет вцепится. Потому Изяслав основные силы при себе в остроге и держит, боится спину оголить. Если он всех своих псов на вас бросит — Глеб через день уже в Городце хозяйским вином обедать будет.

— Откуда знаешь? — Волк смотрел на Беса с недобрым прищуром.

— Полгода при его дружине на весле ходил. На том самом флагмане, который вы давеча на Зуб навели.