Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

— Хорошо, спрошу прямо. Что вы делали на объекте в ночь гибели Дрейка? По графику вы не работали.

— Передавал дела. — Он ответил без запинки. — Мне оставили допуск до конца месяца только из-за этого. Систему, кроме меня, никто хорошо не знает. Дрейк знал, конечно, но теперь Дрейка нет. Я прихожу когда придется, часто по ночам. Днем в цеху не протолкнуться, а ночью тихо, можно работать. В ту ночь я тоже сидел с бумагами. — Он пожал плечами. — Один. Свидетелей, увы, при себе не держал.

— А в чистую комнату зачем заходили в час ночи?

Тут он на мгновение запнулся, едва заметно, на долю секунды.

— Сверял комплектацию блоков памяти по описи. Это тоже часть передачи дел. — Он выдержал мой взгляд. — Проверьте, если угодно. Я делал работу, за которую мне, кстати, до сих пор недоплатили.

Я не давил дальше. Расспросил по мелочи, про порядок хранения документов, кто еще имел доступ к сейфу и испытательные стенды.

Вэнс отвечал охотно, обстоятельно, как человек, которому нечего скрывать, которому даже приятно лишний раз показать, что систему он знает лучше всех. Держался он собранно, спокойно, без единой лишней ноты.

Уже поднимаясь, я обронил между делом, будто ставя галочку в блокноте:

— И последнее. Из сейфа Дрейка, кроме чертежей, ничего не пропадало? Меня интересуют чертежи бортового компьютера.

— Еще пропали ленты, — сказал Вэнс.

Он сказал это спокойно, почти небрежно, тем же тоном, каким отвечал весь разговор. И тут же осекся.

Поймал себя на полуслове, я увидел, как это до него дошло. Про ленты в нашем разговоре не упоминал никто, ни я, ни, судя по описи, кто-либо еще из посвященных сотрудников.

Инвентаризация сейфа проводилась закрыто, список пропавшего имущества Восс держал при себе. Официально Вэнс знать про пропавшие ленты не мог.

Он это понял на секунду позже, чем следовало. Пальцы на ручке чуть сжались и тут же раскрылись.

— Так говорят, — добавил он поспешно, правда слишком поспешно. — Слухи. Тут же все на виду, я вам говорил. Кто-то обронил про это, а я запомнил.

— Конечно, — согласился я, закрывая блокнот. — Тут все на виду.

Я поблагодарил его за откровенность и вышел. Он смотрел мне вслед, я чувствовал его взгляд спиной до самой двери.

За вещдоком я пошел к Прайсу. Поврежденный жгут проводов бортового компьютера сняли со стенда еще при первой проверке и упаковали как улику.

Тот самый жгут, что в официальном заключении числился «оборванным вибрацией». Прайс выдал его под роспись, в опечатанном пакете, с той же кислой миной.

Местная лаборатория НАСА оказалась под стать всему тут. Просторная, светлая, набитая аппаратурой, о какой в вашингтонском отделе только мечтали.

Я попросил стереомикроскоп и оптический компаратор и молодой лаборант, польщенный участием в деле федерального агента, расставил все на столе, притушил лишний свет и отошел в сторону.

Жгут представлял собой толстую косу из десятков цветных проводов, стянутых лаковыми нитями. Часть разводки, идущей от бортового компьютера к диагностическому разъему испытательного стенда.

Один провод в косе был перебит. Я закрепил конец под объективом стереомикроскопа, навел резкость и склонился к окулярам.

Медная жила прыгнула в поле зрения крупно, как канат.

Официальное заключение говорило, что это обрыв от вибрации. Но провод, перетертый или лопнувший от тряски, дает рваный край, растянутую шейку, где металл истончается и рвется волокнами, с неровным, лохматым торцом. Такой обрыв ни с чем не спутаешь, я видел их десятки.

Здесь ничего похожего не было.

Торец жилы уходил ровным зеркальным срезом, гладким, чистым, под углом. Не рваным, не растянутым.

Металл срезали одним движением, как срезают стебель острым ножом. Причем срез шел не поперек, а наискось, под сорок пять градусов.

Так провод не рвется. Так его режут.

Я подложил под объектив компаратора линейку с сеткой, замерил ширину среза и угол, отснял торец на пленку для протокола. Кадр за кадром, с масштабной шкалой в поле.

Потом попросил лаборанта принести из микроэлектронной лаборатории комплект прецизионных бокорезов с твердосплавными губками. Тех самых, которыми той ночью, если верить журналу, орудовал Вэнс.

Я свел под компаратором две картинки, срез на проводе и кромку губок бокореза. Ширина реза совпадала.

Характер скола давал след, какой оставляет твердосплавная режущая грань, сходясь на медной жиле, он тоже совпадал.

Оставалось понять, зачем перерезали именно этот провод. Я проследил косу по схеме, что дал лаборант.

Перебитая жила шла к диагностическому разъему, к той линии, по которой стенд при включении запрашивает бортовую память и загружает в нее коды с ленты. Перережь ее, и стенд, запнувшись на опросе, выдаст ошибку.

Обрыв связи, сбой загрузки, данные не читаются. Аппаратный отказ.

Никто не полезет искать пропавшую ленту, все спишут на технику, на дурной контакт, на ту самую вибрацию.

Провод перерезали не для того, чтобы сломать компьютер, а чтобы скрыть кражу.

Как только я понял это, то составил протокол осмотра провода в лаборатории. Ассистент подписался как свидетель.

Однако у меня по-прежнему не хватало прямых улик. Срез на проводе, отпечаток подошвы, оговорка про ленты.

Всего этого доставало, чтобы держать Вэнса под подозрением, но недостаточно, чтобы предъявить обвинение. Не хватало главного, самих лент и чертежей.

Их спрятали, и, пока они не всплыли, Вэнс мог сколько угодно резать провода под углом и оговариваться про ленты, любой судья все равно пожал бы только плечами и не дал ордер на его арест.

Значит, оставалось искать тайник. На это я потратил остаток дня.

Начал я с очевидного, с рабочих мест. Обошел лабораторию телеметрии еще раз, пока Вэнс обедал, простучал стеллажи, заглянул за опечатанный сейф, перебрал коробки с бумагами, куда он складывал дела.

Ничего.

Тогда я прошел по кладовым при цеху, где под потолок громоздились ящики с запчастями, кабельные катушки и списанные приборы. Открывал шкафы, светил фонариком за стеллажи, поднимал крышки распределительных коробок.

Пусто. Тайник, если он на объекте, спрятан лучше, чем в первом попавшемся шкафу. Вэнс не дурак, чтоб держать краденое под рукой.

К полудню жара и голод выгнали меня из здания. Верекер, приставленный ко мне на день, повез меня в столовую для инженерного состава, но по дороге, увидев, что я озираюсь по сторонам, сжалился и сделал крюк.

— Раз уж вы тут, — сказал он без выражения, — гляньте на площадку. Второго такого места на земле нет. Потом внукам расскажете, что здесь были.

Мы проехали вдоль комплекса тридцать девять по служебной дороге. Верекер притормозил у обочины, откуда открывался вид на стартовый стол.

На исполинскую бетонную платформу на насыпи, стальную башню обслуживания, ажурную и ржаво-серую и рядом с ней пусковую башню с длинной поворотной фермой. От площадки к сборочному корпусу тянулась широченная гравийная дорога, каких я нигде не видел.

По ней, как объяснил Верекер, вывозят собранную ракету на гусеничном транспортере, медленно, как ползет ледник, милю в час, чтобы не растрясти.

— Дорога выдерживает вес, с каким не справится ни одно обычное шоссе, — сказал он. — Речная галька, специально возят из Алабамы. Под гусеницами она хрустит и проседает, но держит.

Дальше, за площадкой, начинались болота и дюны. Плоский, дикий берег, каким он был до всякого космоса.

В протоках у дороги стояли цапли, а на теплом бетоне водостока грелся аллигатор, длинный, темный, неподвижный, как бревно.

Над водой кружили скопы. Мыс Канаверал жил двойной жизнью. С одной стороны титан, сталь и ракеты выше небоскреба. С другой стороны все та же первобытная Флорида, болото, гады и птицы, безразличные к тому, что человек тут собрался на Луну.

Обедали мы в столовой, жареная зубатка, кукурузные оладьи, тот же чай со льдом. За столом ко мне подсел пожилой техник, из старожилов и, узнав, что я приезжий, охотно, с гордостью рассказывал про прежние времена, про запуски «Аполлонов».