Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

Восс отвернулся к океану и помолчал.

— Что вам еще нужно?

— Тишина и полчаса. — Я убрал камеру. — И чтобы вы отошли вон туда, к лифту, дали мне возможность поработать. Ходить по мосткам за спиной у меня не надо, вы мне следы затопчете.

Он не стал спорить, отступил к лифтовой клети и застыл там, сложив руки, темный силуэт на белом небе.

Я медленно пошел вдоль яруса, глядя под ноги. Открытая часть настила меня не занимала.

В ту ночь заливал дождь, все тут вымокло насквозь, любой отпечаток давно смыло. Мокрая рифленая решетка задержала на себе только воду и ржавые потеки. Искать надо там, куда дождь не достал.

Технический ярус огибал башню и в одном месте уходил под навес, под верхнюю площадку, накрывающую участок настила от неба, как козырек. Там, в закутке у распределительного шкафа, что осматривал Дрейк, настил поменялся.

Вместо решетки шел сплошной резиновый лист, черный, рифленый мелкими квадратами, антистатическое покрытие для работы с электроникой. Сюда дождь не попадал, резина оставалась сухой.

Я присел на корточки и повел лучом фонарика вдоль покрытия, под низким углом, почти касаясь поверхности. При косом свете на матовой резине проступило то, чего не видно сверху, отпечаток.

Всего один, но четкий. Подошва, впечатанная в тонкий слой смазки, размазанной по резине.

Кто-то наступил в масляное пятно у шкафа, а потом поставил ногу здесь, под навесом, где ни дождь, ни ветер не тронули след. Рисунок протектора я разглядел ясно.

Не грубые елочки рабочего ботинка, какие носит вся площадка. Мелкая частая насечка, ровные поперечные полосы, гладкая пятка.

Подошва без гвоздей и глубокого рельефа. Такую делают у обуви для чистых помещений, мягкую, нерабочую, не для пыли.

Я достал блокнот и зарисовал протектор: насечку, ширину полос, форму носка и пятки. Приложил стальную линейку, длина следа одиннадцать с половиной дюймов, ширина в подъеме четыре и одна четверть.

Сфотографировал с линейкой, потом без. Отметил направление носка, след смотрел не вдоль мостика, как шел бы идущий мимо человек, а поперек, к перилам. К тому самому месту, где блестела борозда и цеплялась синяя нить.

Тот, кто оставил след, стоял лицом к ограждению. Спиной к шкафу. В позе человека, который что-то делает у перил, а не проходит вдоль них.

— Доктор Восс. — Я поднялся, пряча блокнот. — Еще вопрос. Какая рабочая обувь на площадке?

— Ботинки. — Он подошел, не переступая условную черту, которую я провел ногой по настилу. — Кожаные, на толстой подошве, со стальным носком. Техника безопасности. У всех одинаковые, склад выдает.

— У всех? А в сборочных цехах, где электроника?

Восс глянул на меня и я увидел, что он понял, к чему я клоню, раньше, чем я договорил.

— В чистых комнатах другая обувь, — сказал он медленно. — Специальная. Мягкая подошва, антистатик. Чтобы не искрила рядом с приборами и не несла пыль. — Он помолчал. — Такую выдают не всем, только допущенным к сборке.

— А сколько таких допущенных на весь центр?

— Немного. — Он поправил очки. — Несколько десятков человек. Список закрытый.

— Вот этот список мне и нужен, — сказал я. — Поименно.

Мы спустились вниз в той же лязгающей клети. Восс молчал всю дорогу, глядя сквозь решетку, как поднимается навстречу бетон.

Начальник службы допуска сидел в отдельном корпусе за двойной дверью с кодовым замком, сухой служака по фамилии Прайс, из бывших военных, с седым ежиком и планками на стене за спиной. Он выслушал меня, поджав губы и мрачнел все больше с каждым моим словом.

— Список допущенных к чистым зонам это закрытый документ, агент Митчелл, — сказал он, когда я закончил. — Уровень доступа, фамилии и участки. Это не телефонная книга.

— А убитый инженер вовсе не опечатка в отчете, — ответил я. — Там наверху я обнаружил след обуви, которую носят только ваши допущенные люди, в том самом месте, откуда упал Дрейк. Либо вы даете мне список либо я запрашиваю его через Вашингтон официальной бумагой. Тогда об этом узнает вдвое больше народу, чем вам хотелось бы. Вам решать, нужно ли столько шума.

Прайс посмотрел на меня, потом на Восса. Тот едва заметно кивнул.

— К утру, — процедил Прайс. — Подготовлю к утру. Под роспись, с возвратом и без выноса из здания.

— К утру, — согласился я. — Договорились.

За окном административного корпуса белое флоридское небо наливалось к вечеру желтизной. Над плоской равниной, мангровыми зарослями и серебристой лагуной сборочный корпус отбрасывал длинную синюю тень до самого горизонта.

Ночевать мне пришлось на объекте. Гнать час до Мельбурна ради номера в мотеле и час обратно на рассвете не имело смысла. Крест, узнав, что я остаюсь, распорядился выделить мне ночлег без особой радости, но и без возражений.

Меня определили в гостевой блок при административном корпусе, узкую комнату для командированных инженеров, каких за годы «Аполлона» на мысе перебывали тысячи. Металлическая койка, тумбочка, лампа под жестяным колпаком, кондиционер под потолком, гудящий на одной ноте.

На стене выцветшая литография с «Сатурном» на старте и пожелтевший от табачного дыма плакат с правилами противопожарной безопасности. Пахло пылью, казенным мылом и застарелым сигаретным дымом того, кто жил тут до меня.

Ужин я взял в круглосуточной столовой для ночной смены. Поднос с курицей, водянистым пюре и переслащенным чаем со льдом, какой во Флориде пьют вместо воды.

За соседними столами сидели техники в форменных рубашках, усталые, немногословные, переговаривались вполголоса о разводке, графике и о том, что после «Скайлэба» половину из них сократят. Никто на меня не глядел, но я чувствовал, что о приезжем федерале тут уже знают все.

Уснуть сразу не вышло. Я разложил на тумбочке содержимое дневной добычи.

Конверт с тeмно-синей нитью, блокнот с зарисовкой протектора и замерами, пленку с отснятыми перилами. Перебрал, сверил цифры и подписал недостающие уголки конвертов.

За окном, за противомоскитной сеткой, стрекотали цикады и квакали лягушки в мангровых протоках. Звук густой, тропический, чужой после вашингтонской зимы.

Далеко над плоской равниной торчал подсвеченный прожекторами сборочный корпус, белый в черноте ночи, и не гас ни на минуту, там работали круглые сутки.

Ближе к полуночи я вышел размяться на галерею перед блоком. Воздух остыл ненамного, все та же влажная духота, соленый ветер с океана.

Где-то за оградой лязгал маневровый тепловоз, подавая платформы. Над водой у горизонта погромыхивало, там собиралась дальняя гроза, беззвучно перемигиваясь зарницами. Я постоял, глядя на зарево над корпусом и вернулся в комнату.

Спал урывками, вполуха, как привык за месяц в холмах. К шести был на ногах, побрился холодной водой над жестяной раковиной и пошел к Прайсу.

Тот, как условились, должен держать список наготове. Слово свое он выполнил, как и обещал.

Отдал под роспись, с возвратом и с таким лицом, будто отрывал от сердца. Сорок семь фамилий на весь центр, допущенных к чистым зонам сборки.

Напротив каждой фамилии участок, уровень доступа и размер выданной обуви. Я пробежал колонку размеров глазом и задержался на одиннадцати с половиной дюймах.

Таких набралось шестеро. А из этих шестерых только один совмещал допуск с прямым знанием бортовых систем.

Томас Вэнс. Заместитель Дрейка. Уволен по сокращению неделю назад, оставлен консультантом до конца месяца.

Прежде чем идти знакомиться с ним, я захотел своими глазами увидеть место, где рождались те самые коды, вокруг которых закрутилось дело. К тому же мне нужно было свериться с обувью.

Отпечаток наверху я держал в блокноте, а рисунок той подошвы полагалось увидеть вживую. Убедиться, что антистатический ботинок из чистой зоны и вправду оставляет такую насечку. Понять, у скольких людей на участке она на ногах.

Выдают ее только внутри цеха, при входе. Заодно я хотел спросить у тамошних обитателей, что за ленты пропали у Дрейка и стоят ли они того, чтобы ради них сталкивать человека с мостика. Восс опять вызвался меня проводить.