— Все так и есть, сэр.
— «Все так и есть», — передразнил Томпсон. — Митчелл, за половину дел из этого списка людей увольняют без выходного пособия. За вторую половину сажают вместе с теми, кого они ловили.
— Возможно так и есть, сэр.
— Тогда объясни мне, дураку, зачем ты все это сделал?
Я ответил не сразу.
— Потому что дело о Реестре у меня забрали и передали в другой отдел, — сказал я. — Потому что человек, давший мне ценные сведения по нему, вскоре вылетел из окна в Нью-Йорке. И еще потому что я не мог поручиться, что бумага, поданная по инстанции, дойдет до адресата раньше, чем о ней узнают на Кей-стрит.
Томпсон медленно сел.
— То есть ты не доверял Бюро.
— Я не доверял конкретным людям в Бюро, чьих имен я не знал.
— А мне?
Тут пришлось выбирать между двумя ответами, оба выходили скверные.
— Вам я доверял, — сказал я. — Но вы обязаны докладывать наверх. Это ваша служба, сэр, вы бы так и сделали, потому что иначе поступить не могли. А наверх это как раз туда, куда не должна была попасть моя информация.
Томпсон долго смотрел на меня.
Потом отодвинулся вместе со стулом и коротко, зло рассмеялся.
— Красиво, — сказал он. — Только ты так умеешь все перевернуть. Ты не доверял мне, потому что я честный. Митчелл, тебе бы в Конгрессе выступать. Там любят такие формулировки.
— Я говорю, как есть.
— Ты говоришь, как тебе удобно. — Он снова взял сигару. — Самое обидное, что ты, скотина, прав по существу.
Он замолчал.
— Полгода назад, — сказал он наконец, — я бы тебя за это вытолкал взашей и не поморщился. Мне бы даже в голову не пришло усомниться. Агент не доверяет Бюро, значит, ему не место в Бюро, вот и весь разговор. — Он покатал сигару между пальцами. — Но после того как газеты второй месяц печатают, что директор Бюро носил материалы следствия в Белый дом стопками, мне нечего ответить тебе.
Он положил сигару.
— Скажи мне одно. Твой информатор под защитой?
— Формально проходит как источник. Уиттакер из прокуратуры знает его имя, Ленц тоже. Больше никто.
— Он жив?
— Пока да.
— Пока жив, — повторил Томпсон. — Утешительное слово. — Он потер лоб. — Что в итоге с Холтом?
— Обвинение по уклонению от уплаты налогов, три эпизода. Плюс подложные документы по складу. Ленц посчитал разницу в триста семьдесят тысяч долларов незадекларированного дохода за четыре года. Изъято сто девяносто четыре единицы хранения на складе и больше четырехсот в конторе. Разбирать будут долго.
— А этот твой… орден?
— В обвинении об этом ни слова, — сказал я. — Ни культа, тайных знака или убийств. Только налоговые расчеты. Вам будет скучно читать.
— И тебя это устраивает?
— Меня устраивает, что этот человек сядет. Остальное пока недоказуемо.
Томпсон кивнул, глядя в стол.
— Ленц толковый?
— Лучший, кого я только видел в экономических расчетах.
— Ну хоть с человеком не ошибся. — Он поднял глаза. — Хотя ты говорят его проверял? Что-то там с датами, как я слышал.
— Слышали от кого?
— От него самого. — Томпсон впервые за разговор чуть усмехнулся. — Он позвонил мне в субботу. Сухой такой господин. Сказал буквально следующее, что мой сотрудник поставил его на проверку. Метод посчитал корректным, но полагал своим долгом рассказать мне. Считал, что я тоже должен знать. И положил трубку. Ни здравствуйте, ни до свидания.
— Похоже на него.
— Он мне понравился больше, чем ты. — Томпсон побарабанил пальцами. — Ладно, Митчелл. Теперь про последствия.
Он выдвинул ящик, достал лист и положил перед собой.
— Наверху решают, что с тобой делать. Мнения разделились. Одни говорят, что нашли героя, второй раз за полгода вылез с делом, о котором никто не просил. Другие считают, что ты самовольно действовал за спиной у начальства, и если такое спускать, у нас в отделах через год каждый заведет свою личную разведку.
— А вы?
— А я сегодня полдня писал бумагу, где объяснил, что мой сотрудник действовал в условиях обоснованных сомнений в надежности внутренних каналов. — Томпсон посмотрел на меня поверх листа. — Знаешь, чего мне это стоило? Я двадцать семь лет служу и в первый раз написал донесение, что в Бюро может быть утечка. Своей рукой и с подписью.
Я молчал.
— Дисциплинарное разбирательство не открыли, — продолжил он. — Пока. Считай, что тебя не заметили в общем шуме, сейчас всем не до тебя, все интересуются Уотергейтом. Но запомни, если ты еще раз проделаешь такое, я должен узнать об этом первым или ты вылетишь отсюда вверх тормашками.
— Понял.
— Посмотрим, как ты понял. — Томпсон убрал лист. — Но я тебе сказал.
Он взял сигару, посмотрел на нее, потом на пепельницу.
— Жена заставила меня поклясться на Библии, — сказал он ни к селу ни к городу. — На настоящей, семейной, с записями о рождениях. Сегодня восемнадцатый день.
— Держитесь.
— Если ты не будешь подкидывать сюрпризы, как сегодня, тогда выдержу. — Он положил сигару обратно на подоконник, с той бережностью, с какой кладут вещь, к которой еще вернутся. — А тебе, Митчелл, я скажу вот что. Ты все это время ходил с этим за пазухой и ни разу не сказал. Каждый день. «Доброе утро, сэр.» — Он посмотрел мне в лицо. — Вот за это я на тебя злюсь по-настоящему. Не за нарушения, их я переживу.
Тут отвечать было нечего, и я не стал.
Томпсон помолчал, потом придвинул к себе вторую папку, тонкую, с телетайпной лентой, подколотой сверху.
— Ладно, хватит. Теперь по службе.
Он раскрыл ее.
— Сегодня, пока ты изображал наблюдателя на складе, пришел запрос. Бюро мелиорации Министерства внутренних дел. Плотина Гувера, Черный каньон, граница Невады и Аризоны. — Он подвинул ленту ко мне. — Труп.
Я взял папку.
