Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

И еще, Холт задержан у себя дома в Джорджтауне в шесть пятнадцать.

Его привезли на склад около одиннадцати.

Формально для предъявления объекта и фиксации в протоколе. Задержанному показывают помещение, за аренду и оснащение которого прошли деньги и заносят в протокол его объяснения. Обычная процедура, которую Уиттакер обговорил заранее, чтобы не оставлять защите лазейки.

Машина встала у рампы. Холта вывели двое полицейских.

Я видел его до этого только издали. Вблизи он оказался ниже, чем я думал.

Крепкий человек лет шестидесяти, с гладко зачесанными седыми волосами, в темно-сером костюме и белой рубашке без галстука, его у задержанных забирают. Наручники были спереди, он держал руки так, что это почти не бросалось в глаза.

Он прошел мимо меня, поднялся по ступеням рампы и остановился в воротах, оглядывая пустой склад.

Восемь стеллажных секций. Погрузчик со спущенным колесом. Пыльный бетон в тысячу футов длиной.

Он смотрел на это с полминуты, лицо у него не дрогнуло. Но я стоял в четырех шагах и следил за его взглядом.

Он все понял, быстро и почти сразу. Понял, что ему показывают не склад, а задают вопрос, куда девались восемьдесят две тысячи долларов потраченных на склад.

Понял, что мы разобрали все до конца, иначе ему бы этого не показывали. И сразу догадался, чем это кончится.

— Достаточно, — сказал он ровно. — Я осмотрел. Занесите в протокол, что я отказываюсь от объяснений до разговора с адвокатом.

Уиттакер записал и это.

Дальше вышла заминка, какие всегда выходят на таких мероприятиях. Фургон с изъятым надо было выпустить первым, а машина конвоя стояла позади.

Конвойные пошли переставлять машину. Уиттакер с фотографом ушли внутрь сверять последнюю опись.

Мы остались на рампе вдвоем.

Холт повернул голову.

— Митчелл, — сказал он.

Я не ответил.

— Ленц простой счетовод, — сказал Холт. — Он сложил столбики с цифрами, но кто-то вроде тебя надоумил его это сделать. — Он смотрел на реку, а не на меня. — Как же вы вышли на этот склад? Кто вам его сдал? Гейл? Он странно вел себя в последнее время.

Я молчал.

— Не отвечайте, — сказал Холт. — Я знаю ответ. Мне просто хотелось услышать его от вас.

Внизу, у машин, кто-то захлопнул дверцу.

— Скажите, вы видели знак? — спросил он вдруг. — Круг, семь лучей, фигура с клинком.

Я впервые ответил:

— Видел.

— И вы, разумеется, решили, что это эмблема организации. — Он усмехнулся уголком рта, не оборачиваясь. — Печать на бланке, вроде фирменного вензеля.

— А что это?

Холт помолчал.

Потом заговорил, тихо, спокойно, я не сразу понял, что он не отвечает мне, а произносит что-то заученное, давно и накрепко.

— «И ты спас нас, пролив вечную кровь», — сказал он. — Так это писали на стенах, Митчелл. В подземельях, под каменным сводом, там, где не бывает света. «Смертный, посвященный вместе с нами, будет спасен». — Он повернул голову. — Этому две тысячи лет. Легионы принесли это из Персии в Рим, оно следовало с ними всюду, куда ступала нога римского солдата. Ни одного храма на поверхности. Всегда под землей, семь ступеней и бык, которого убивают, чтобы из его крови поднялось все живое.

— И зачем это юристу с Кей-стрит?

— Затем же, зачем это было нужно центурионам, — сказал Холт. — Люди, связанные общим обрядом, держатся друг за друга крепче, чем люди, связанные общим делом. Дело можно бросить, а обряд нет.

Внизу конвойный махнул рукой, мол, переставили, можно уезжать.

Холт выпрямился.

— Вы взяли просто бумажки и одного человека, — сказал он спокойно. — Бумаги сгорят в архиве прокуратуры лет через двадцать, человек отсидит и выйдет. Вам кажется, что вы что-то разгромили.

— Мне ничего не кажется. Я собирал накладные.

— Правильно делали. — Он кивнул, будто одобряя. — Но накладные это то, что снаружи. Оболочка. Контора, склад, счета, фирмы, все это можно создать заново за полгода в другом городе и под другими именами. — Он смотрел мне в лицо. — А то, что внутри, вы не тронули и тронуть не можете, потому что это не записано ни на одном бланке. Это в головах у людей, которых вы не знаете и никогда не узнаете. Орден не разгромлен, Митчелл. Орден даже не заметил вашей жалкой попытки.

— Тогда почему вы это мне говорите?

Он чуть двинул скованными руками.

— Потому что через час у меня будет адвокат, а после разговора с ним я не скажу ни слова до конца жизни, — сказал Холт. — А человеку иногда нужно сказать вслух, что он не проиграл. Даже если слушать некому.

Конвойные поднялись на рампу.

Холт сошел по ступеням, ровно держа спину, сел в машину и не обернулся.

Машина ушла со двора и свернула на Вторую улицу.

Я постоял на рампе.

Внизу грузили последние коробки. Ленц вышел из ворот с описью в руке и потер переносицу, первый раз за все утро выказав усталость.

— Сто девяносто четыре единицы хранения, — сказал он. — С Кей-стрит будет еще больше. Работы на полгода.

— Он мне сказал, что мы взяли оболочку.

Ленц поднял голову.

— Все они так говорят, — сказал он. — И почти все ошибаются насчет того, что именно взяли. — Он посмотрел на пустой склад через открытые ворота. — Нам не нужны их якобы существующие вышестоящие структуры, Митчелл. Нам нужны триста семьдесят тысяч долларов незадекларированного дохода. Это мы и взяли.

Он пошел к машинам.

Я закрыл ворота склада и пошел следом.

Над рекой поднималось солнце, и туман сходил полосами, как сходит вода с отмели.

В обед, через три часа после облавы, Дороти из канцелярии положила мне на стол записку: «Митчелл к Томпсону в два. Один.»

Слово «один» подчеркнули дважды.

Отдел с утра гудел. Дэйв разбирал письма судье. Дом на Линвуд-роуд дал результат, подозреваемого взяли в субботу.

О’Коннор докладывал по угнанным машинам, размахивая руками. Чен поднялся к нам из лаборатории с толстым заключением по облигациям в синей папке.

В два часа пополудни я постучал к боссу и вошел в кабинет.

Томпсон стоял у окна спиной к двери. На подоконнике лежала целая и нераскуренная сигара, с обрезанным концом. Пепельница блестела, вымытая.

— Закрой дверь, — сказал он.

Я так и сделал.

Он повернулся. Лицо каменное, это хуже чем если бы он кричал.

— Садись.

Я послушно сел.

Томпсон обошел стол, но садиться не стал. Взял сигару с подоконника, повертел и положил обратно.

— Сегодня утром, — сказал он, — мне звонит помощник директора. В семь двадцать утра, домой. Спрашивает, что мой человек делает на складе у Анакостии в оцеплении казначейской операции по ордеру федерального судьи. — Он посмотрел на меня. — А я, Митчелл, стою в халате с телефонной трубкой и не знаю, что ответить. Потому что я про эту операцию услышал за пару дней до нее, от тебя, в виде одолжения.

— Я вам доложил, как только…

— Ты мне доложил, когда дать задний ход уже было нельзя. — Голос у него не поднялся ни на йоту. — Это не доклад, а уведомление. Так уведомляют соседей, что завтра будут сверлить стену.

Он взял сигару, сунул в рот и тут же вынул.

— Сколько ты вел это гребаное дело?

— С конца февраля.

— Ну конечно, — сладко сказал Томпсон. — Мне следовало догадаться. То есть с той недели, как вернулся с острова. Ты сошел с самолета, поговорил с репортером в аэропорту, пришел ко мне, сказал, что не виделся с Рурком после Спрингфилда, сел писать отчет по расследованию в «Гнезде баклана» и в тот же день начал разработку по конторе на Кей-стрит.

— Не в тот же день, сэр. Через день.

— Ах, через день. — Он положил ладони на стол. — Спасибо, что уточнил. Мне сразу стало легче.

Тишина продержалась пару мгновений.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил Томпсон.

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, иначе не сидел бы здесь сейчас с этим своим лицом человека, у которого все давно просчитано. — Он выпрямился. — Давай я перечислю. Ты, действующий агент моего отдела, без санкции вел наблюдение за гражданским лицом. Установил с ним негласное сотрудничество. Пользовался результатами полицейской облавы, о которой знал заранее, для давления на этого гражданина. Получил от него документы, добытые с нарушением всего, что можно только нарушить в юридической конторе. И наконец передал их в другое ведомство, минуя меня, Бюро и все инстанции, какие только существуют.