Инженер из будущего. Книга четвертая (СИ) - Черный Максим

Поезд на Москву подали вечером. Вагон был почти пуст, пассажиров в сторону столицы ехало немного, всё больше командировочные да военные. Максим устроился у окна, положил портфель на колени и смотрел, как за стеклом проплывают очертания белорусских лесов, постепенно растворяющиеся в сумерках. Козырев сидел напротив, листая потрёпанный томик, который прихватил с собой из Минска.

— Интересно, что будет с Павловым, — произнёс он вдруг, не поднимая глаз. — Ты ему фактически вынес приговор своим докладом.

— Я не выносил приговор, — ответил Максим. — Я описал состояние округа. Приговор вынесут в Москве, если вообще вынесут.

— Вынесут, — уверенно сказал Козырев. — Жуков просто так не отступится. Павлова снимут. Может, не сразу, но снимут. А вместе с ним и Климовских, и Копеца.

Максим промолчал. Он думал о том, что в той истории, которую он знал, этих людей расстреляли. Не сняли, не разжаловали, а именно расстреляли. И он сейчас, сам того не желая, возможно, ускорил этот процесс. Но мог ли он, увидев развал в округе, промолчать и сделать вид, что всё в порядке? Нет. Не мог.

— Ты думаешь, что виноват перед ними, — сказал Козырев, словно читая его мысли. — Но ты не виноват. Ты сделал свою работу. А они не сделали свою. Это разные вещи.

— Знаю, — ответил Максим. — Только от этого не легче.

Он думал о Наталье, о детях, о том, как они там, в Красноярске, без него. Завод работал, Кошкин справлялся, но он знал, что каждая неделя разлуки даётся им тяжело. И всё же он не мог бросить начатое. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком мало времени оставалось.

— Ты скоро увидишь их, — заметил Козырев, откладывая книгу. — После, возможно, дадут отпуск. Жуков не зверь, поймёт.

— Возможно, — согласился Максим. — Если учения пройдут хорошо.

Он снова отвернулся к окну. За стеклом уже темнело, и в редких огоньках далёких деревень ему чудились отблески будущих пожаров.

Поезд из Минска прибыл на Белорусский вокзал ранним утром, когда московские улицы ещё были окутаны предрассветной дымкой. Максим сошёл на перрон, размял свои руки и ноги и глубоко вдохнул влажный столичный воздух. Козырев, спускавшийся следом с чемоданом в руке, огляделся по сторонам и присвистнул.

— Ну, вот мы и в Москве. Что теперь?

— Теперь — у нас много работы, — ответил Максим, поправляя портфель с документами. — У нас неделя, чтобы передать чертежи и решить все рабочие вопросы. А потом, наверное, домой.

— Наверное? — переспросил Козырев.

— Наверное, — повторил Максим. — Пока ничего не загадываю.

На вокзале их встретил сопровождающий. Он чётко доложил, что в наркомате обороны для товарища Егорова зарезервирован кабинет, а в гостинице «Москва» два номера. Максим поблагодарил, и через полчаса они уже мчались по столичным улицам.

Москва жила своей обычной жизнью. По тротуарам спешили прохожие, гремели трамваи, у витрин магазинов толпились люди. Никто из них не знал, что через год это небо будет пересекаться лучами прожекторов, а воздух наполнится гулом зенитных орудий. Максим смотрел на город и в тысячный раз думал о том, что всё это надо защитить. Любой ценой.

Первый день в Москве ушёл на передачу документации по БТР-40. Представители Горьковского автозавода: двое немолодых инженеров и один парторг, присланный для контроля, ждали Максима в здании наркомата. Встреча прошла в небольшом кабинете, где на столе были разложены чертежи, схемы и тактико-технические расчёты.

Максим подробно, стараясь не упустить ни одной детали, объяснил конструкцию несущего бронекорпуса. Инженеры, один в очках с толстыми линзами, другой с прокуренными усами слушали внимательно, задавали вопросы, делали пометки.

— Несущий корпус это что-то новое, — заметил очкарик, разглядывая схему. — Раньше мы всегда ставили броню на раму. А тут сама броня держит всю машину. Надо пересчитывать всю конструкцию.

— Именно, — подтвердил Максим. — За счёт отказа от рамы мы экономим около тонны веса. Эта тонна идёт на усиление брони и увеличение запаса хода. Плюс V-образное днище это противоминная защита. Взрывная волна уходит в стороны, а не внутрь корпуса.

— А вооружение? — спросил второй инженер, разглядывая чертёж башенки. — ДШК это конечно серьёзно.

Парторг, до этого молчавший, вдруг подал голос:

— Интересно, а сколько машин в месяц сможет давать завод?

— По нашим расчётам, при полной загрузке ваших цехов, то до пятидесяти, — ответил Максим. — Но это потребует перестройки двух цехов и обучения рабочих. Месяца через два-три можно выйти вам на плановую мощность.

— Но если начать сейчас, к лету сорок первого мы получим не меньше трёхсот машин. А это триста мотопехотных взводов, которые не будут бежать за танками пешком.

Совещание затянулось до вечера. Максим отвечал на десятки вопросов, уточнял детали, подписывал акты передачи. Когда последний документ был оформлен, он почувствовал огромное облегчение. Теперь судьба БТР-40 была в руках горьковских инженеров. А он мог заняться другими делами.

Следующие дни Максим посвятил посещению московских военных заводов. Козырев договорился о визитах через наркомат, и отказов не последовало, тем более имя Егорова уже было известно в промышленных кругах.

Первым стал авиационный завод № 1, где собирали истребители. Максим прошёл по цехам, посмотрел на новые машины, поговорил с инженерами. Завод работал ритмично, но он сразу заметил, что у завода отсутствует какая либо защита. Он сделал пометку в блокноте, необходимо доложить Жукову при встрече.

Потом был артиллерийский завод, где выпускали гаубицы М-30, те самые, что устанавливались на САУ Горлицкого. Здесь дела шли лучше: производство было налажено, план выполнялся. Максим поговорил с начальником цеха о возможности увеличения выпуска стволов для нужд САУ, тот обещал подумать.

На третий день он посетил радиозавод, где собирали радиостанции. Это было особенно важно: после провала связи на учениях в Белоруссии Максим понимал, что без массового выпуска современных средств связи армия останется глухой и слепой. Директор завода, молодой энергичный человек с орденом Трудового Красного Знамени, встретил его радушно и с ходу заявил:

— Мы готовы расширяться. Но нужны станки и люди. Если Москва даст добро, то через месяц готовы увеличить производство…

— Москва даст, — заверил Максим. — Я доложу лично.

Вечерами он возвращался в гостиницу и садился за бумаги. Писал отчёты, сводил цифры, готовил предложения. Козырев, сидя на соседней кровати, читал «Правду» или просто курил, глядя в потолок. Иногда они разговаривали: о заводе, о семьях, о том, что будет дальше.

— Как думаешь, Жуков приедет в Москву? — спросил однажды Козырев.

— Должен, — ответил Максим. — Он говорил, что хочет обсудить дальнейшие планы. Думаю, на этой неделе.

— А если не приедет?

— Тогда я сам к нему поеду. В Киев.

Но Жуков приехал. На шестой день пребывания Максима в Москве.

Шестой день начался неожиданно, в дверь постучал посыльный из наркомата.

— Товарищ Егоров, вас срочно вызывает товарищ Берия.

Максим переглянулся с Козыревым. Вызов к Берии никогда не был случайностью. Лаврентий Павлович не тратил время на пустые разговоры.

— Поехали, — коротко сказал Максим.

Через сорок минут они уже входили в знакомое здание на Лубянке. Козырев остался в приёмной, а Максима провели в кабинет наркома внутренних дел. Берия сидел за столом, заваленным бумагами, и курил папиросу. Увидев Максима, он указал на стул.

— Садитесь, Егоров. Докладывайте.

Максим доложил. О состоянии Западного округа, об учениях, о провале связи, о конфликте с Павловым. Берия слушал молча, иногда делая пометки в блокноте. Когда Максим закончил, нарком откинулся на спинку кресла и выпустил струю дыма в потолок.

— Ваш доклад уже лежит у товарища Сталина, — произнёс он. — Жуков направил его вместе со своим рапортом. Должен сказать, Егоров, вы нажили себе серьёзных врагов. Павлов он человек влиятельный, и он не простит вам того, что вы обошли его.