— Вернусь. Я живучий, ты же знаешь.
Я отстранил её, глядя в глаза.
— Или мы договоримся, Аня, или замерзнем. Третьего не дано. Иди. Жди меня. Через три дня.
Я развернулся и прыгнул в сани, поправляя лыжи и не давая себе шанса передумать.
— Трогай! — скомандовал я.
Игнат свистнул. Полозья скрипнули, и мы двинулись к воротам, оставляя за спиной теплый дым лагеря и плачущую женщину, которая стала мне дороже всех патентов мира.
* * *
Тайга встретила нас тишиной. Не той благостной, храмовой тишиной, о которой пишут поэты, а тяжелым, давящим безмолвием склепа.
Мы шли уже шесть часов. Лошади проваливались в снег по брюхо, хрипели, выбрасывая клубы пара. Мы с Игнатом и Фомой шли рядом, на лыжах, прокладывая путь. Снег здесь был нетронутым, глубоким, рыхлым, как сахарная пудра. Каждый шаг давался с боем. Мороз забирался под одежду, кусал за пальцы, склеивал ресницы льдом.
— Дрянное место, — просипел Фома, останавливаясь и опираясь на посох. Он крутил головой, как филин, прислушиваясь к лесу. — Не нравится мне тут.
— Чем не нравится? — я поправил лямку рюкзака. — Лес как лес. Елки да снег.
— Пустой он, — Фома сплюнул. Слюна замерзла на лету. — Ни следа, ни зверя. Птицы и те — не поют. Словно вымерло всё.
Я огляделся. И правда. Лес стоял неестественно неподвижным. Огромные ели, укутанные в снежные шубы, нависали над тропой, как часовые. Ни беличьего цоканья, ни перестука дятла. Только скрип наших лыж и тяжелое дыхание лошадей.
— Мороз всех разогнал, — предположил Игнат, проверяя затвор карабина, без которого он наотрез отказался идти. — Холодно.
— Не в холоде дело, — покачал головой следопыт. — Смотрят.
У меня по спине побежали мурашки. Это чувство знакомо каждому, кто хоть раз бывал в серьезной переделке. Ощущение взгляда в затылок. Липкое, неприятное чувство, что ты не один, хотя глаза говорят об обратном.
Мы двинулись дальше. Солнце, тусклое и холодное, начало клониться к закату, окрашивая снег в зловещие тона. Тени от деревьев удлинились, превращаясь в когтистые лапы, тянущиеся к нашим саням.
Вдруг лошадь, идущая в коренной, всхрапнула и дернулась в сторону, чуть не опрокинув сани.
— Тпррру! — крикнул Игнат, дернув вожжи. — Бешеная! Ты чего⁈
— Тихо! — шикнул Фома, вскидывая руку.
Мы замерли. В наступившей тишине я услышал это. Хруст. Едва слышный, сухой хруст ветки где-то слева, в густом подлеске.
— Волки, — одними губами произнес Фома.
Я присмотрелся. Сначала ничего. Только серая мешанина стволов и теней. А потом… Движение. Едва уловимое, скользящее. Серая тень отделилась от ствола ели и снова растворилась в сумерках. Потом ещё одна, чуть дальше. И ещё.
Они шли параллельным курсом. Не нападали, не выли. Просто сопровождали.
— Много их, — прошептал Игнат, снимая варежку и кладя палец на спусковой крючок. — Стая большая. Голодные, поди, стервецы.
— Не стрелять, — приказал я. — Пока не кинутся — патроны беречь. Шум нам сейчас не нужен. Если вогулы рядом, выстрел для них — как сигнал к войне.
— Они нас пасут, Андрей Петрович, — заметил Игнат. — Ждут, когда лошади встанут. Или когда ночь упадет.
— Пусть ждут. Идем дальше. Нам до Каменного Горба дойти надо, там место открытое, встанем лагерем.
Мы ускорили шаг, насколько это было возможно в глубоком снегу. Присутствие хищников давило на психику. Лошади нервничали, прядали ушами, косили лиловым глазом в чащу. Я то и дело оглядывался, ловя боковым зрением серые силуэты, мелькающие вдалеке между деревьями. Они не приближались, держали дистанцию метров в сто, но их настойчивость пугала больше, чем открытая агрессия.
Лес сгущался. Тропа, по которой вел нас Фома, сузилась, зажатая между крутым склоном оврага и стеной бурелома. Идеальное место для засады. Двадцать первый век в моей голове заорал сиреной тревоги. «Узкое место! Бутылочное горлышко!».
— Стой! — крикнул я, но было поздно.
Свист.
Короткий, резкий, как удар хлыста.
Стрела вонзилась в снег в полуметре от моего лыжного ботинка. Оперение из перьев еще дрожало.
— Засада! — рявкнул Игнат, вскидывая карабин.
— Не стрелять!!! — заорал я, перекрывая его голос. — Оружие вниз! Всем стоять!
Вторая стрела ударила в борт саней, прямо в дерево, с глухим стуком. Сантиметром выше — и она прошила бы мешок с солью.
А потом они появились.
Это было похоже на фокус. Секунду назад лес был пуст, а в следующее мгновение он ожил.
Они возникли из сугробов, словно были из них слеплены. Белые меховые парки сливались со снегом так идеально, что заметить их было невозможно, пока они не зашевелились. Широкие лыжи, обшитые камусом, не издавали ни звука.
Десять… двадцать… тридцать фигур.
Они стояли полукольцом, перекрывая нам путь вперед и отрезая отход назад. Часть на склоне оврага и на гребне. Другие среди деревьев. Они были везде.
Каждый держал в руках лук. Сложный, составной лук, обмотанный берестой. Стрелы наложены на тетивы. Наконечники стрел — костяные и железные — смотрели прямо на нас.
Ни звука. Ни крика. Только скрип натягиваемой тетивы и тяжелый храп наших лошадей.
Я медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать выстрел, поднял руки вверх, показывая пустые ладони.
Глава 5
Я держал руки поднятыми, чувствуя, как мороз заползает в рукава тулупа, но холод внутри был сильнее. Это был тот самый липкий, мерзкий холодок, который щекочет позвоночник, когда понимаешь: твоя жизнь сейчас весит меньше, чем снежинка на ветру. И зависит она не от твоих знаний, не от паровых машин и не от связей с губернатором, а от того, дрогнет ли палец на тетиве у вон того парня в белой кухлянке.
— Мы пришли с миром! — крикнул я. Голос получился хриплым, чужим. — Нам нужно поговорить с вашим старейшиной!
Слова упали в снег и умерли.
Вогулы стояли, как истуканы, вырезанные из льда. Ни один мускул не дрогнул на их лицах, скрытых меховыми капюшонами. Только глаза — узкие, темные щели — сверлили нас с такой ненавистью, что, казалось, тулуп сейчас задымится. Они молчали. Это молчание было страшнее воя. В нем не было интереса, не было страха. Только ожидание команды.
— Не понимают они, Андрей Петрович, — просипел Игнат, не опуская карабин, хотя ствол смотрел в землю. — Или не хотят. Глаза у них… пустые. Как у волков перед прыжком.
— Молчи, Игнат, — процедил я сквозь зубы. — Только дернись — и нас превратят в подушечки для иголок.
Ситуация патовая. Дипломатия двадцать первого века, основанная на диалоге и компромиссах, разбилась о каменный век уральской тайги. Они не видели во мне переговорщика. Они видели чужака, нарушителя границ, добычу.
Тут вперед шагнул Фома.
Он двигался иначе, чем мы. Не как солдат, не как барин. Он двигался как зверь, показывающий другому зверю, что не намерен драться, но и брюхо подставлять не станет. Медленно, плавно, он опустил посох в снег, развел руки в стороны ладонями вверх — древний жест, понятный хоть в Африке, хоть на Северном Урале.
— Хонт агг воол! — выкрикнул он гортанно, мешая звуки так, что язык казался птичьим клекотом. — Най олыг! Мэн квалыг!
Строй лучников чуть шелохнулся. Натяжение тетив не ослабло, но в глазах появилось что-то осмысленное. Удивление?
Фома продолжал говорить. Он сыпал словами, в которых я с трудом угадывал смесь татарского, хантыйского и чего-то совсем древнего, лесного. Его голос то падал до шепота, то взлетал вверх. Он указывал на нас, на небо, на сани.
— Я говорю им, что мы не воры, — перевел он через плечо, не сводя глаз с вогулов. — Что мы не пришли рыть землю. Что мы торговцы. Меняем железо на камень.
— И что они?
— Не верят, — коротко бросил Фома. — Говорят, русские всегда врут. Русские приходят с водкой, а уходят с землей. Они ждут знака от духа, чтобы нас прикончить.
Черт. Репутация моих предков (или потомков, как посмотреть) работала против меня. Имперская колонизация оставила здесь кровавый след, и я сейчас расплачивался за грехи Строгановых и Ермака.
