Слова работали плохо. Нужна была картинка. Презентация.
Я медленно, стараясь не делать резких движений, опустил одну руку.
— Игнат, не дергайся, — предупредил я. — Я сейчас достану товар.
— Застрелят, барин… — выдохнул он.
— Если не достану — точно застрелят.
Я шагнул к саням. Десятки наконечников следили за каждым моим дюймом. Я чувствовал, как натягиваются нервы стрелков. Одно резкое движение — и в меня влетит килограмм железа и кости.
Я взялся за край промасленной мешковины. Ткань на морозе задубела, и я рванул её с усилием.
Звякнуло.
Я вытащил топор.
Это был не тот ширпотреб, который продавали на ярмарках — кривые поделки с плохой закалкой. Это был топор моей, вороновской, выделки. Тяжелый, хищный клинок, отполированный до зеркального блеска, с идеальной геометрией лезвия. Сталь, которую мы с Архипом доводили до ума неделю. Топорище из комлевой березы, пропитанное льняным маслом, сидело в руке как влитое.
В сумерках лезвие поймало остатки света и сверкнуло холодной, смертоносной красотой.
По строю вогулов прошел вздох. Тихий, как шелест ветра в кронах, но отчетливый. Они были охотниками. Они знали цену хорошему металлу. Костяные наконечники и каменные скребки — это от безысходности, а не от любви к традициям.
Я перехватил топор поудобнее. Рядом из снега торчал старый, высохший пень лиственницы — твердый, как камень.
Раз.
Я размахнулся и с коротким выдохом всадил лезвие в дерево.
Хрясь!
Звук был сочным, чистым. Топор вошел в «костяную» древесину почти по обух, не спружинив и не зазвенев. Идеальный удар.
Я отступил на шаг, оставив топор торчать в пне как памятник моему предложению.
— Это — вам, — громко сказал я по-русски, глядя прямо в глаза ближайшему лучнику. — Хорошее железо. Не гнется. Не ломается. Рубит кость, рубит дерево.
Фома быстро затараторил, переводя мои слова, хотя перевод тут был не нужен. Сталь говорила сама за себя.
Луки чуть опустились. Жадноcть боролась с недоверием, и я видел, как жадность начинает побеждать. Они смотрели на топор завороженно, как дети на гору леденцов. В этом мире, где металл был редкостью, такой инструмент стоил дороже золота. Он означал выживание. С ним можно и дом построить быстрее и дров заготовить легче. Да и от медведя защититься надежнее.
Строй разомкнулся.
Из-за спин лучников вышла фигура.
Не высокий, коренастый старик. Его парка была богаче остальных, расшита бисером и полосками красного сукна. На шее висели амулеты — медвежьи когти и медные бляшки, тускло поблескивающие на груди. Лицо — печеное яблоко, изрезанное тысячей морщин, в которых застыла въевшаяся копоть костров. Но глаза были цепкими.
Он подошел к пню. Игнорируя меня, протянул руку в рукавице, потрогал обух. Потом ухватился за топорище и с натугой, раскачивая, вырвал топор из дерева.
Провел пальцем в рукавице по лезвию. Одобрительно хмыкнул.
Повернулся ко мне.
— Твоя… ковать? — спросил он. Голос скрипел, как старые полозья. Русский язык давался ему с трудом, слова падали тяжело, как камни.
— Моя, — кивнул я. — У меня в санях еще есть. И ножи. И соль.
При слове «соль» его глаза сузились.
— Соль — хорошо, — прокаркал он. — Железо — хорошо. Голова светлая, руки черные.
Он шагнул ко мне почти вплотную. От него пахло дымом, шкурами и прогорклым жиром. Он заглянул мне в лицо, словно пытаясь прочитать там что-то.
— Зачем пришел? — спросил он резко. — Камень черный брать?
— Менять, — поправил я твердо. — Не брать. Менять. Соль и железо на черный камень. Честный обмен.
Старик прищурился.
— Русский говорит «менять», а думает «брать», — сказал он. — Русский говорит «брат», а стреляет в спину.
Он поднял топор и ткнул топорищем мне в грудь. Не сильно, но ощутимо.
— Я — Хонт-Торум ойка. Старый. Помню время, когда тут не было железа. Помню, как ваши жгли наши чумы. Если ты врешь, Огненный человек…
Он сделал паузу, обводя рукой вокруг, указывая на лес, на своих воинов, на надвигающуюся ночь.
— … твоя голова будет сохнуть на колу у моего порога. И головы твоих людей. Волки сыты будут.
Угроза прозвучала буднично. Не как попытка напугать, а как констатация факта. Бизнес-план на случай форс-мажора.
— Я не вру, — сказал я, глядя ему в глаза. — Если бы я хотел войны, я бы пришел с ружьями и солдатами. Я пришел с солью. Это слово мужчины.
Старик молчал минуту, взвешивая. Потом резко опустил топор, но не отдал его мне, а сунул за пояс. Трофей принят. Переговоры перешли в следующую стадию.
— Идем, — буркнул он, разворачиваясь. — Стойбище там.
Он махнул рукой в чащу.
— Но если шаг в сторону — стрела в глаз. Мои люди видят в темноте. Ты — нет.
Он что-то рявкнул своим. Луки опустились окончательно, но стрелы так и остались на тетивах. Воины расступились, образуя живой коридор.
— Трогай, — шепнул я Игнату, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — И ради бога, держи руки на виду.
Мы двинулись вперед. Теперь мы были не путешественниками и не торговцами, а пленниками. Сзади — хруст лыж десятка вооруженных дикарей. С боков — молчаливые тени. Впереди — сутулая спина старого шамана, который уже прикидывал, на какой кол насадить мою голову, если ему не понравится качество соли.
Лес сомкнулся над нами черным куполом. Тишина стала еще гуще, давя на уши. Только скрип полозьев да редкое фырканье лошадей нарушали это безмолвие. Мы шли в сердце чужого мира, и я надеялся, что моя вороновская сталь окажется достаточно убедительным аргументом, чтобы выбраться оттуда живыми.
* * *
Стойбище вогулов не было похоже на деревню. Скорее, на стаю огромных, засыпанных снегом зверей, свернувшихся клубком в низине у ручья. Конические чумы, крытые шкурами, едва угадывались в сумерках, выдавая себя лишь струйками дыма, выходящими из верхушек прямо в чернильное небо.
Но не тишина встретила нас здесь.
Ещё на подходе, когдя мы только вынырнули из ельника, в уши ударил звук. Глухой, ритмичный и давящий на виски стук.
Бум-бум-бум-бум.
Бубен. Он звучал не весело, не для пляски. Он звучал как пульс умирающего, который из последних сил цепляется за жизнь.
К этому звуку примешивался вой. Не волчий, а человеческий. Тонкий, бабий вой, от которого кровь стыла быстрее, чем от тридцатиградусного мороза.
Старик Хонт-Торум замер. Его спина, обтянутая оленьей шкурой, напряглась. Он задрал голову, принюхиваясь к дыму, словно старый пес.
К нам навстречу никто не выбежал с копьями. Лагерь был парализован горем. От ближайшего чорга — большого чума в центре — отделилась фигура. Женщина. Она бежала к нам, спотыкаясь в глубоком снегу, и что-то кричала, разрывая воздух руками.
Хонт-Торум сделал шаг ей навстречу. Она упала перед ним на колени, обхватив его унты, и заговорила быстро, захлебываясь слезами. Я не понимал ни слова, но мне и не надо было быть лингвистом. В моем прошлом — или будущем — я слышал этот тон сотни раз. Так говорят матери, когда надежда уже собрала чемоданы и стоит на пороге.
Старик покачнулся. Железная маска вождя треснула, на секунду обнажив лицо сломленного отца.
Он повернулся ко мне. В его глазах больше не было угрозы. Там была пустота.
— Моя дочь… — прохрипел он по-русски. — Уходит. Духи зовут. Злые духи.
— Что с ней? — спросил я, машинально поправляя сумку с аптечкой на боку. Рефлекс сработал быстрее мозга.
— Медведь-шатун порвал. Три дня назад. Шаман бьет в бубен, просит Лулуме. Но Лулуме не слышит. Жар съедает ее.
Я переглянулся с Игнатом. Он нахмурился.
— Плохо дело, Андрей Петрович. Если дочь вождя помрет пока мы здесь… Нас обвинят. Скажут — сглазили, принесли смерть. Не видать нам угля, как своих ушей.
— Или угля, или голов, — буркнул Фома.
Я шагнул к старику.
— Веди, — сказал я твердо. — Я лекарь. Я умею говорить с духами болезней. Может, мои духи сильнее.
