Старик выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было недоверия. Там было то, что я видел в глазах людей в тифозном бараке. Благоговейный страх.
Он повернулся к шаману, который сжался в комок в своем углу.
— Уходи, — сказал вождь. — Твой бубен пуст. Железо Огненного человека сильнее.
Потом он подошел ко мне. Достал из-за пояса мой топор — тот самый, что я подарил ему вечером. Протянул мне рукояткой вперед.
Я напрягся. Возвращает подарок? Отказ от сделки?
— Возьми, — сказал он. — Это теперь топор брата.
Я выдохнул, чувствуя, как губы растягиваются в дурацкой, счастливой улыбке.
— Спасибо, брат, — сказал я. — Но сначала… можно мне поспать? Хоть часок. А то я сейчас сам рядом с ней лягу.
Старик рассмеялся — сухим, трескучим смехом.
— Спи, Огненный Лекарь. Спи спокойно. Теперь в этом лесу тебя охраняет каждый сук.
Я повалился на шкуры прямо у очага, закрывая глаза. Последнее, что я видел — лицо Игната, который украдкой крестился в углу, бормоча: «Ну, барин… Ну, чертяка… Вывернулся».
Глава 6
Проснулся я от того, что кто-то буравил меня взглядом.
Не просто смотрел, а именно сверлил — настойчиво, тяжело, словно пытаясь проделать дырку в черепе. Шея затекла, спину ломило от жестких шкур, а во рту было так сухо, словно я всю ночь жевал опилки пополам с карболкой.
Я разлепил глаза. Надо мной нависало лицо Хонт-Торума. Старик сидел на корточках, положив руки на колени, и наблюдал за моим сном с неподвижностью каменного идола.
— Жива, — каркнул он, едва заметив, что мои зрачки сфокусировались.
Это был не вопрос. Утверждение.
Я резко сел, чувствуя, как хрустят позвонки. Метнулся взглядом к лежанке.
Девушка не спала. Она лежала тихо, укрытая по самый подбородок пушистой рысьей шкурой, и смотрела на меня. Глаза — два темных омута, в которых больше не плескалось безумие лихорадки. Бледная, осунувшаяся, с запавшими щеками, но взгляд был ясный.
Она что-то прошептала, едва шевеля бескровными губами, и попыталась приподнять руку.
— Огненный Шаман, — перевел Хонт-Торум. В его скрипучем голосе прозвучало что-то новое. Благоговение? — Най зовет тебя Огненный Шаман. Она говорит, ты выпустил жар из её тела.
Я потер лицо руками, пытаясь согнать остатки сна. Огненный Шаман. Ну, спасибо, что не «Мясник с ножом». Карьерный рост, однако.
— Я просто врач, отец, — прохрипел я, вставая и расправляя затекшие мышцы. — Жар ушел, потому что мы выпустили гной. Теперь ей нужен покой, питье и чистые повязки.
Хонт-Торум тоже поднялся. Он был ниже меня на голову, но сейчас казалось, что он занимает половину чума. Из тени выступили Игнат и Фома. Игнат держал руку на кобуре, но уже расслабленно, без той нервной дрожи, что была вчера.
— Ты спас кровь рода, — торжественно произнес вождь. — Мои стрелы теперь твои стрелы. Мой чум — твой чум. Говори, чего хочешь.
Он махнул рукой, и двое воинов внесли в чум охапку шкур. Соболя. Черно-бурые лисы. Бобры. Мех струился, переливался в свете очага. Целое состояние по меркам Ирбитской ярмарки. За одну такую связку можно было купить дом в Екатеринбурге.
— Бери, — щедро сказал старик. — Мягкое золото. Много.
Игнат за моей спиной судорожно сглотнул. Я слышал, как алчность скребется в его душе маленькими хищными лапками.
Я покачал головой.
— Нет.
Хонт-Торум нахмурился. Сделал другой знак.
Внесли мешочек из невыделанной кожи. Старик развязал тесемку и высыпал содержимое на ладонь.
Самородки. Крупные, тяжелые, похожие на оплавленные капли солнца. Золото. Настоящее, дикое, немытое золото.
— Желтый камень, — сказал он. — Русские любят желтый камень. Бери. Скажу, где нашел.
Фома едва слышно присвистнул.
Соблазн был велик. С этим золотом я мог бы нанять сотню работников, купить лучшие машины у англичан, откупиться от всех Демидовых мира. Но это было бы потом, не сейчас. Я помнил, зачем пришел. Золотом котлы не натопишь. Золото не заставит воду бежать по трубам и не даст тепла в лазарете, где мерзнут люди.
Я посмотрел вождю прямо в глаза.
— Убери свой желтый камень, Хонт-Торум. И шкуры убери. Мне это не нужно.
В чуме повисла тишина. Вогулы переглядывались. Отказаться от золота и мехов? В их понимании это было безумием. Или наглостью.
— Чего же ты хочешь, Огненный человек? — сузил глаза старик. — Мою дочь?
— Нет, — я усмехнулся. — Пусть выздоравливает и рожает тебе внуков. Мне нужен черный камень.
— Черный? — переспросил он, словно ослышался.
— Тот самый, из-за которого твои люди пустили стрелу в Сеньку. Тот, что лежит на земле и пачкает руки. Тот, который вы не берете, потому что он вам без надобности.
Хонт-Торум смотрел на меня как на умалишенного. Потом перевел взгляд на Фому, требуя перевода, не ослышался ли он. Фома закивал, подтверждая.
Старик фыркнул. Коротко, отрывисто.
— Камень, который горит… — пробормотал он. — Дурной камень. Дым от него едкий. Духам не нравится. Зачем он тебе?
— Чтобы греть своих людей, — ответил я просто. — У меня их много, отец. И зима для нас так же страшна, как и для вас. Ваше дерево горит быстро. Черный камень горит долго. Горячо. Мне нужно много камня.
Вождь помолчал, разглядывая меня, словно диковинную зверушку.
— Ты даешь железо… хорошее железо… соль… жизнь моей дочери… за грязный камень?
— Да. И не только это.
Я шагнул к нему, протягивая руку.
— Слушай меня, Хонт-Торум. Мы заключим сделку. Не на один раз. На долгие зимы. Я буду брать черный камень, который вам не нужен. Взамен я дам тебе топоры из своей стали. Ножи, которые не тупятся. Ткань для твоих женщин — красную, как рябина, синюю, как небо. Иглы. Нитки.
Я сделал паузу.
— И если хворь придет в твои чумы снова… если медведь порвет, или жар нападет на детей… ты пришлешь гонца. И я приду. Или мои люди. И мы будем лечить. Бесплатно.
Глаза старика расширились. Он был мудр. Он понимал, что такое топор, и что такое лекарь, способный вытащить человека с того света. Для выживания рода в тайге это стоило тысячи камней.
— Ты говоришь странные вещи, Огненный Шаман, — медленно произнес он. — Но я вижу правду в твоих глазах. Русские обычно берут всё и не дают ничего. Ты даешь многое за мусор земли.
Он резко выхватил нож из ножен. Игнат дернулся, но я даже не моргнул.
Хонт-Торум полоснул себя по левому запястью. Выступила темная, густая капля крови.
— Дай руку, брат, — приказал он.
Я закатал рукав рубахи. Стальное лезвие обожгло кожу. Боль была острой, но короткой.
Мы соединили запястья. Кровь смешалась с кровью. Теплая, одинаково красная у инженера из будущего и вождя из железного века.
— Кровь на крови, — торжественно провозгласил Хонт-Торум, глядя мне в лицо. — Теперь мы одной стаи. Твои враги — мои враги. Твой голод — мой голод. Бери черный камень. Столько, сколько унесут твои нарты. Весь бери. Земля велика, она еще родит.
Он отпустил мою руку и повернулся к своим воинам. Рявкнул что-то резкое, командное. Те закивали, пряча ухмылки в меха. Им казалось забавным, что могучий шаман сменял горы бесполезной грязи на такие сокровища.
— Идем, — скомандовал старик. — Покажу путь. Не тот, которым вы шли, ломая ноги. Путь ручья. Там снег твердый, ветер выдул. Сани полетят как птицы.
* * *
Месторождение оказалось именно таким, как описывал Фома, только еще масштабнее.
Ветер сдул снег с крутого берега замерзшего ручья, обнажив черное, лоснящееся нутро земли. Антрацит выходил на поверхность мощным пластом, словно какой-то гигантский крот взломал земную кору.
Это было не месторождение. Это был склад готового топлива, созданный природой. Не надо бить шурфы, не надо строить крепи. Бери лопату, кирку — и грузи.
Вогулы работали споро, весело. Они смотрели на нас с легкой иронией — мол, дураки эти русские, грызут мерзлую грязь, — но помогали на совесть.
