Вариант второй. Канатная дорога.
Идея казалась соблазнительной. Воздушный мост. Плевать на сугробы, плевать на овраги. Вагонетки плывут над лесом, тихо и плавно.
Но двадцать первый век тут же дал мне оплеуху знанием сопромата.
Трос. Где я возьму сорок километров стального троса высокой прочности? Тот пеньковый канат, что вьют в городе, растянется под собственным весом, намокнет, обледенеет и лопнет, убив кого-нибудь. А стальной трос… Я могу попробовать свить его из проволоки, но это адский труд и ненадежное качество.
И опоры. Десятки, сотни опор, которые надо вкопать в мерзлоту, раскрепить, выровнять.
Слишком сложно. Слишком технологично для тайги и кувалды.
— Мимо, — отрезал я.
Оставался третий путь. Путь, который подсказывала мне моя прошлая жизнь.
Я вспомнил Полярный Урал. Вспомнил свой «ТРЭКОЛ». Огромный, на дутых шинах низкого давления, он плыл по снегу, по болоту, переваливался через камни. Он не просил дороги. Он сам был дорогой.
Вездеход.
Самодвижущаяся повозка, которой плевать на наст.
Но у меня нет резины. Нет вулканизации. Я не могу сделать шины низкого давления.
— А что я могу? — я встал и начал мерить шагами тесную комнату. — У меня есть пар. У меня есть железо. У меня есть дерево.
Если я не могу сделать колесо, которое не проваливается, я должен сделать то, что распределяет вес иначе.
Гусеницы?
Я вспомнил ранние трактора. Блинов? Холт? Нет, слишком сложно для нашей кузни. Траки, пальцы, натяжение… В снегу это все забьется, примерзнет и встанет.
А если проще?
Паровой тягач. Локомобиль. Но не тот неуклюжий монстр, что еле ползает по английским полям, а адаптированный под русскую зиму.
Я остановился у окна. Во дворе Архип с подмастерьями чинил ось на одних из саней.
Сани. Полозья.
Что, если скрестить паровоз и сани?
В голове начал складываться пазл.
Передняя часть — на широких, окованных железом лыжах. Управляемая.
Задняя часть — движитель.
Колесо? В глубоком снегу обычное колесо зароется. Чтобы оно гребло, оно должно быть огромным. Или широким, как бочка.
Или…
Я схватил уголек из ведра и прямо на столешнице набросал эскиз.
Рама из швеллера (сделаем). Котел — горизонтальный, жаротрубный (Архип с Раевским осилят, опыт есть). Цилиндры по бокам. Кривошип.
А вместо колес — два огромных барабана. Или гусеница, но простейшая. Деревянные плахи, скрепленные цепями, идущие вокруг направляющих колес. Как конвейерная лента, только с зацепами.
— Эй, Архип! — крикнул я, распахивая окно. Морозный воздух ворвался в натопленную комнату.
Кузнец поднял голову, щурясь от солнца.
— Зайди! Дело есть.
Когда Архип, топча снег валенками, ввалился в контору, я уже лихорадочно дорисовывал схему.
— Смотри, — я ткнул пальцем в угольный рисунок. — Хватит нам лошадей мучить. Железного коня делать будем.
Архип подошел, склонился над столом.
— Эвона как… — протянул он, разглядывая мои каракули. — Самобеглая коляска? Видал я картинки в журнале у Раевского. Только там колеса были. А тут у тебя что?
— Это, Архип, не коляска. Это танк, — вырвалось у меня слово из будущего. — Тьфу ты, тягач. Вездеход. Смотри сюда. Тут лыжа широкая, поворотная. А сзади — гусеница.
— Гу… сеница? — Архип попробовал слово на вкус. — Это как червяк, что ли?
— Вроде того. Цепь возьмем якорную, кованую. На неё плахи дубовые насадим, с шипами стальными. И пустим через два колеса зубчатых. Оно и давить на снег будет широко, не провалится, и грести будет, как зверь когтями.
Архип почесал затылок. В его глазах зажегся тот самый огонек безумного механика, на который я и рассчитывал.
— Котёл наш старый потянет? — спросил он, уже прикидывая в уме узлы.
— Маловат будет. Новый сварим. Нам мощь нужна, Архип. Чтоб он не себя вез, а пять саней с углем за собой тащил. Три сотни пудов играючи!
— Три сотни… — Архип присвистнул. — Это ж какая силища нужна. Цилиндры большими делать придется. И вал ковать… Ох, Андрей Петрович, задал ты мысль.
— Сделаем? — я посмотрел ему в глаза. — За две недели? Если все силы бросим?
— За две недели… — он прищурился, глядя на чертеж. — Если Раевский с расчетами подсобит, чтоб котел не рванул… И если мужиков с других работ снять… Сделаем. Куда денемся?
Это был риск. Создать сложную машину в условиях тайги, на коленке — авантюра чистой воды. Но если этот «паровой зверь» поедет, он не просто привезет уголь. Он изменит здесь всё. Он сожрет расстояния. Он сделает нас независимыми от капризов погоды и лошадиных сил.
— Мы не будем строить дорогу, — прошептал я, глядя на пустую карту. — Мы построим то, чему дорога не нужна.
Архип ушел к Раевскому обсуждать мою идею, а я снова кинул взгляд на окно, за которым скрылся обоз Фомы.
«Держитесь, мужики, — мысленно послал я им сигнал. — Потерпите немного. Скоро вам на смену придет железо».
Глава 7
В конторе стоял густой запах сбитня. Марфа притащила целый чан, добавив туда для бодрости имбиря столько, что каждый глоток прожигал до желудка.
Мы забаррикадировались здесь уже третий час. Снаружи гудела стройка века — Архип гонял мужиков, готовя площадку под сборку «парового зверя», а здесь, внутри, шла битва не менее жаркая. Битва умов.
— Это безумие, Андрей! — Анна в очередной раз ткнула грифелем карандаша в мой эскиз, едва не порвав бумагу. — Ты посмотри на массу котла! Двести пудов, не меньше, если мы хотим получить нужное давление. Плюс вода. Плюс топка.
Волосы её, обычно уложенные в прическу, сейчас выбились из шпилек, одна прядь нахально падала на глаза, и она то и дело сдувала её, похожая на рассерженную кошку.
— И что? — я откинулся на спинку стула, с наслаждением делая глоток сбитня. — Танки весят по сорок тонн, и ничего, ездят.
— Какие танки? — она замерла, прищурившись.
Черт. Язык мой — враг мой.
— Цистерны, — выкрутился я, не меняя выражения лица. — Английские цистерны для воды. Огромные такие бочки на колесах. Видел гравюры.
— Не увиливай, Воронов! — Анна раздраженно фыркнула, склоняясь над столом. — Мы говорим о раме. По твоим расчетам, ты хочешь поставить всё это на две продольные балки. По законам механики, при такой длине и нагрузке в центре, раму просто сложит пополам на первой же кочке! Это физика, Андрей, а не магия вуду!
Она уперлась руками в столешницу, нависая над чертежом. Её лицо раскраснелось, глаза горели лихорадочным блеском. Я смотрел на неё и ловил себя на мысли, что такой она мне нравится до чертиков. Никакой жеманности, никакого томного взгляда из-под ресниц, которым учат в институтах благородных девиц. Передо мной был боец. Инженер.
И это заводило покруче любого декольте.
— Аня, — я подался вперед, тоже упираясь локтями в стол. Мы оказались нос к носу. — Твоя классическая механика хороша для мостов и паркета. А мы строим вездеход. Если мы задерем раму, как ты предлагаешь, чтобы усилить жесткость, мы поднимем центр тяжести. И знаешь, что будет на косогоре?
— Что? — выдохнула она, не отводя взгляда.
— Мы перевернемся. К чертовой матери. Вместе с котлом, углем и амбициями. И придавит нас этой махиной, как клопов.
— Но если рама лопнет, результат будет тот же! — парировала она, но уже тише.
— Не лопнет, — я наклонился еще ближе, так, что мог рассмотреть золотистые искорки в её глазах. — Мы не будем делать её жесткой, как рельс. Мы дадим ей играть.
— Играть? — она удивленно приподняла бровь.
— Да. Скручиваться. Как позвоночник у зверя.
Я потянулся за карандашом, чтобы нарисовать схему торсионов, которые, конечно, сделать мы не сможем, но принцип объяснить стоило. Моя рука скользнула по бумаге и накрыла её ладонь.
Время споткнулось и замерло.
Её пальцы были тонкими, испачканными в графите, прохладными. Моя ладонь — широкой, горячей, с уже въевшейся угольной пылью.
