Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ) - Тарасов Ник

Он обвел рукой цех.

— Мы тут последние гвозди из забора выдираем, чтоб подковы ковать да кирки править. А ты хочешь остатки доброго железа спустить на эту… игрушку?

— Это не игрушка! — рявкнул я, ударив ладонью по столу. — Это спасение!

— Спасение⁈ — взвился вдруг щуплый слесарь из задних рядов, осмелев за широкой спиной Архипа. — Спасение — это когда еда горячая и спать дают больше четырех часов! А ты нас загонял! Фома вон, ноги стер до мяса, таская твой уголь! И теперь снова — строй, куй, не спи⁈ Ради чего? Чтоб ты перед губернатором похвастался диковиной?

Ропот в толпе усилился. Это был уже не скепсис. Это был запах бунта. Паленого пороха. Я видел эти лица — серые, осунувшиеся, с воспаленными глазами. Они были на пределе. Моя идея с «танком» стала для них последней соломинкой на хребте верблюда. Они видели в ней барскую блажь, оторванную от реальности.

— Молчать! — мой голос хлестнул по ушам, заставив их затихнуть.

Я шагнул к Архипу вплотную. Глаза в глаза.

— Ты думаешь, мне железа не жалко? Думаешь, я не знаю, как вам тяжело? Знаю! Потому и придумал это!

Я ткнул пальцем в чертеж, чуть не порвав бумагу.

— Лошади падают, Архип. Через неделю падут последние. А потом ляжете вы. В сугроб ляжете, потому что сил не будет сани толкать. И замерзнете там, на перевале. А этот железный урод не устанет. Ему плевать на мороз, плевать на усталость!

— Он встанет, Андрей Петрович, — упрямо мотнул головой кузнец, скрестив руки на груди. — Встанет посреди тайги, когда цепь лопнет. И кто его оттуда потащит? Мы? На пупках своих? Не буду я металл переводить. Не дам.

Это был открытый саботаж. Архип — душа цеха. Если он упрется, никто молоток в руки не возьмет.

— Значит так, — процедил я, чувствуя, как холодеет внутри. — Если ты, мастер, боишься, что цепь лопнет — я сам встану за рычаги. Лично. И если она лопнет и меня пришибет — тебе меньше забот будет. Но если ты сейчас откажешься делать то, что я говорю…

Я не успел договорить. Угроза увольнением или карцером здесь не сработала бы — не тот момент.

— Архип Ильич, — раздался вдруг чистый, спокойный голос.

Он прозвучал в этом мужском царстве пота и железа как звук серебряного колокольчика. Неуместно. Странно. Но настолько уверенно, что все головы повернулись.

Анна шагнула к столу. Она расстегнула тулуп, оставшись в строгом платье, перепачканном грифелем на манжетах.

— Вы говорите, всё хрупкое на морозе? — спросила она, глядя на огромного кузнеца снизу вверх. — Верно. Ударная вязкость падает. Но вы говорили про цепь.

Она взяла кусок угля и прямо на чистом краю верстака, рядом с чертежом, быстро набросала схему звена.

— Вы привыкли ковать звенья встык, Архип Ильич. Овальные. Для телег и колодезных журавлей. Такие — да, на рывок слабые.

Она говорила быстро, четко, используя термины, которые мужики слышали разве что от заезжих инженеров с казенных заводов. Но от барышни в юбке?

— Но мы не будем делать овальные звенья. Мы сделаем пластинчатую цепь. Штифтовую. Посмотрите.

Анна рисовала уверенно.

— Берем две полосы. Между ними — втулка. Сквозь них — палец из стали, закаленный в масле. Знаете, какое усилие на срез выдержит палец диаметром в дюйм?

Архип моргнул. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но Анна не дала ему шанса.

— Пару сотен пудов, Архип Ильич! — отчеканила она. — Даже если мы возьмем дрянное железо, даже если учтем коэффициент запаса на мороз и ударные нагрузки — у нас остается десятикратный запас прочности!

В цеху повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как остывает заготовка в клещах у подмастерья.

Мужики смотрели на неё, разинув рты. Анна Демидова, племянница заводчика, кисейная барышня… рассказывала старому кузнецу про предел текучести и закалку в масле.

— Вы говорите, цепь порвется? — она повернулась к Архипу всем корпусом, и я увидел, как горят её глаза. — Она порвется только в одном случае. Если вы, мастер, схалтурите и перекалите палец. Или если пожалеете масла. Но вы ведь не схалтурите?

Это был удар ниже пояса. Удар по профессиональной гордости.

Архип стоял багровый. Он переводил взгляд с рисунка на Анну, с Анны на меня. Он пытался найти изъян в её словах, хотел отмахнуться, сказать «бабьи сказки», но… он был мастером. Он видел цифры. Он видел схему. И он понимал, что она права.

— Штифтовая, говоришь… — пробурчал он наконец, и тон его изменился. Из него ушла агрессия, осталось ворчливое недоверие. — Это ж сколько пальцев точить надо? Сотни две?

— Двести сорок восемь, — тут же ответила Анна. — И столько же пластин. Но сверлить их можно пачками, по десять штук. А пальцы… Яков нам поможет, на станке нарежет пруток.

Архип посмотрел на свои руки. Огромные, черные, мозолистые лапы. Потом посмотрел на тонкие, белые пальцы Анны, сжимающие уголек.

Он увидел в ней не барыню. Он увидел инженера. Своего. Крови от крови огня и металла.

Кузнец медленно потянул чертеж к себе, оставляя на бумаге жирные черные отпечатки.

— Двести сорок восемь… — проворчал он, уже деловито хмурясь. — Это нам в три смены стоять придется. И горн раздувать добела.

Он поднял глаза на меня.

— А котел? Трубы откуда брать?

— С «мертвого склада», — ответил я, чувствуя, как узел в животе развязывается. — Те, что с браком. Нам давление держать не надо, нам каркас нужен. Аня рассчитала — форма выдержит слона, если клепать накрест.

Архип покачал головой, глядя на Анну с какой-то новой, странной ноткой уважения.

— Ну, девка… Ну, бедова… — пробормотал он. — Демидов, поди, икает сейчас, такую племянницу упустив.

Он повернулся к притихшим мужикам.

— Чего рты раскрыли? Ворон ловите? — рявкнул он во всю мощь своих легких, и этот рык был музыкой для моих ушей. — А ну, подъем! Сенька, тащи пруток со склада! Ерофей, раздувай меха! Яков, готовь станок, пальцы точить будем, пока стружка из ушей не пойдет!

Толпа зашевелилась. Исчезла вялость. Появилась цель. Появился вызов. Барышня их «сделала» по науке, и теперь мужикам надо было доказать, что и они не лыком шиты.

Архип ткнул пальцем в чертеж.

— Но если эта каракатица не поедет, Андрей Петрович, — сказал он мне тихо, но так, чтоб Анна слышала. — Или если она на перевале встанет… Я тебя лично этот чертеж съесть заставлю. Без соли.

— Договорились, — я усмехнулся. — А если поедет — с меня бочонок вина. Заморского.

— Два бочонка, — поправил Архип, уже не глядя на меня, а прикидывая размер заготовки. — И барышне… шоколаду. За ум.

Я посмотрел на Анну. Она стояла чуть в стороне, опираясь о верстак. Щеки горели, руки дрожали — адреналин отпускал. Мы переглянулись. В её глазах я увидел отражение своего собственного облегчения. И что-то еще. То самое, что скользнуло между нами ночью в конторе. Сталь.

Мы были командой. И теперь у нас была армия, готовая воевать с железом.

— Работаем! — скомандовал Архип, и первый удар молота расколол тишину, возвещая начало рождения «парового зверя».

Глава 8

Железо имеет поганое свойство — оно заканчивается всегда не вовремя. Как патроны в бою или туалетная бумага в… впрочем, неважно.

Мы с Анной создали на бумаге шедевр. Но когда я сунулся на склад с ведомостью, реальность щелкнула меня по носу. Для котла высокого давления нужна была не просто сталь, а сталь без изъянов. Не та, из которой гнут подковы, а та, которая выдержит десять атмосфер и не превратится в шрапнель, убив своего создателя.

— Пусто, Андрей Петрович, — кладовщик развел руками, показывая на пустые стеллажи, где раньше лежала стальная полоса. — Остатки на кирки ушли. Есть чугун, есть крица сырая… А листа котлового — тю-тю.

Я стоял посреди полутемного сарая и чувствовал, как закипает злость. Машина была в голове, чертежи лежали на столе, а собирать её было не из чего.

— Значит, сварим сами, — процедил я сквозь зубы.

Я вышел во двор, где ветер швырял в лицо ледяную крошку, и направился к нашей вагранке. Малая домна, которую мы сложили в авральном режиме, сейчас работала еле-еле, в щадящем режиме. Запускать её на максимум ради мелочевки было расточительством — она жрала уголь, как голодный динозавр. Тот самый уголь, который мы экономили по граммам.