— Двенадцать атмосфер, Андрей Петрович, — голос Раевского дрожал, и я не мог его винить. — Это безумие. Английские локомобили — вроде на четырех. Двенадцать — это не давление. Это бомба.
Молодой инженер стоял, вцепившись в борт верстака. Очки сползли на кончик носа, но поправлять он их не спешил.
— На четырех мы не уедем, Саша, — я затягивал последний болт на фланце, чувствуя, как гаечный ключ скользит в промасленной рукавице. — На четырех мы будем ползти, как беременная черепаха. А нам нужно тащить триста пудов угля через сугробы. Мне нужна мощь. Мне нужен рывок.
— Клепки не выдержат! — почти выкрикнул Раевский. — Шов на коллекторе… мы же его вручную били! Если рванет — от цеха останется воронка, а нас со стен будут соскребать ложкой!
Я спрыгнул с подмостков, вытирая лицо рукавом. Сажа размазалась, превращая меня в подобие негра с плантации.
— Не рванет. Аня пересчитала запас прочности.
— Анна Сергеевна считала идеальный металл! — не унимался Раевский. — А у нас… у нас «франкенштейн»!
— Хватит истерик, — отрезал я, хотя внутри у самого холодело. — Начинаем опрессовку. Архип, воду давай.
Мы начали качать.
Ручной насос сипел и хлюпал, загоняя ледяную воду в чрево железного монстра. Сначала звук был пустым, гулким, как удар в бочку. Потом, по мере заполнения, металл начал «петь». Глухие, утробные звуки, щелчки, стоны остывающего на морозе железа, в которое вливали жизнь.
В цеху повисла тишина, какую можно услышать только перед расстрелом или перед первым вздохом новорожденного. Десятки мужиков, столпившихся у стен, замерли. Никто не курил, никто не шептался. Все смотрели на манометр — примитивный прибор, который мы с Яковом собрали из U-образной трубки, откалибровав по моим расчетам.
— Уровень на максимуме, — глухо сказал Архип, отступая от горловины. — Задраивай люк, Петрович.
Я закрутил вентиль. Теперь система была замкнута.
— Разжигай, — скомандовал я.
Под «брюхом» котла, в топке, затанцевали языки пламени. Мы использовали тот самый антрацит, ради которого все это и затевалось. Я сжигал драгоценное топливо, чтобы проверить, сможем ли мы привезти еще. Ирония судьбы.
Вода внутри начала нагреваться. Физика — бессердечная стерва. Нагреваясь в замкнутом объеме, вода расширяется. Давление пошло вверх.
Первые деления нашего столбика проскочило резво. Две атмосферы. Три.
Котел, до этого молчаливый и холодный, начал оживать. Он потрескивал, как сухие дрова в костре. Металл расширялся, выбирая микроскопические зазоры в клепках. Каждый такой щелчок бил по нервам, как выстрел.
— Пять, — прошептал Раевский, не сводя глаз с трубки.
На пяти атмосферах появился первый свищ. Тоненькая, как игла, струйка пара с шипением вырвалась из-под фланца.
— Стоп! — дернулся Архип.
— Стоять! — рявкнул я. — Это ерунда. Прокладка садится. Течь не критичная. Давай дальше!
Шесть. Семь.
Звуки изменились. Теперь это был не треск, а низкий, давящий гул. Казалось, воздух в цеху сгустился. Стенки котла вибрировали, передавая дрожь в пол, в подошвы сапог и все это отдавалось прямо в позвоночник.
— Восемь… — голос Раевского сорвался на фальцет. — Андрей Петрович, хватит! Это предел!
— Десять! — заорал я, перекрывая гул топки. — Мне нужно двенадцать! Кидай уголь, Архип!
Манометр полз вверх медленно, издевательски медленно. Красная метка, которую я нарисовал суриком на трубке, приближалась.
Десять с половиной.
В этот момент раздался звук, от которого у меня волосы встали дыбом даже под шапкой.
Скрип. Протяжный, жалобный скрежет металла о металл. Словно кто-то огромный проводил гвоздем по стеклу.
— Шов! — взвизгнул Раевский. — Продольный шов плывет!
Все головы повернулись к левому боку котла. Там, где сходились листы стали, на стыке, клепаном в два ряда, выступила вода.
Не пар. Вода.
Одна капля. Тяжелая, темная. Она набухла на шляпке заклепки, дрогнула и сорвалась вниз, в шипящую лужу под котлом.
За ней вторая. Третья.
— Течь! — заорал Архип, бросая лопату. — Туши! Сейчас рванет!
Если шов разойдется на десяти атмосферах с перегретой водой внутри — это будет объемный взрыв. Вода мгновенно вскипит, превращаясь в пар, расширяясь в 1600 раз.
— Не сметь тушить! — мой крик хлестнул их, как кнут. — Давление не сбрасывать!
Я схватил огромный гаечный ключ и прыгнул к котлу.
— Андрей! Нет! — это был голос Анны.
Я не обернулся. Я видел только эту проклятую каплю, которая превращалась в тонкую струйку.
— Хомут! — орал я, пытаясь перекричать нарастающий вой выходящего пара. — Тащи стяжку! Живо!
Это было безумие. Лезть под котел, который готов лопнуть. Но сбрасывать давление означало признать поражение. Означало остужать махину сутки, переклепывать, терять время. А времени не было.
Я упал на колени прямо в жидкую грязь. Ледяная жижа мгновенно пропитала штаны, обжигая холодом, но сверху, от раскаленного металла, на меня пахнуло жаром преисподней.
— Давай! — я подсунул тяжелый стальной хомут под брюхо «зверя».
Руки скользили. Болт не попадал в резьбу. Струйка кипятка брызнула мне на щеку, я зашипел от боли, но не отдернулся.
— Держи! — раздалось рядом.
Я скосил глаза.
Прямо в грязь, рядом со мной, плюхнулась Анна. В своем добротном платье, в тулупчике — прямо в грязную ледяную жижу.
Она перехватила второй конец хомута своими тонкими пальцами, которые сейчас были перемазаны сажей.
— Помогу! — крикнула она, глядя мне в глаза. В её взгляде не было паники. Только бешеная, злая решимость.
— Дура! — выдохнул я с восхищением. — Уходи, ошпарит!
— Крути, черт тебя дери, Воронов! — огрызнулась она, упираясь ногой в козлы.
Мы работали в четыре руки. Я тянул ключом, она держала гайку. Вода капала нам на головы, пар шипел, обжигая лицо, грязь хлюпала под коленями.
Металл стонал над нами. Казалось, котел дышит, раздуваясь, как готовая лопнуть жаба. Каждый оборот гайки давался с боем. Резьба скрипела.
— Ещё! — хрипел я, наваливаясь всем весом на рычаг. — Ещё пол-оборота!
Анна вскрикнула — гайка на хомуте сдвинулась, ободрав ей костяшки пальцев, но она не выпустила её, ухватившись сильнее, закусив губу до крови.
Внезапно раздался резкий, звонкий щелчок. Как выстрел пистолета у самого уха.
Я рванулся инстинктивно. Не от котла. К ней.
Я сбил Анну с ног, накрывая её своим телом, вжимая в грязный пол, закрывая голову руками. Я ждал удара. Ждал, что сейчас нас сварит заживо в облаке перегретого пара.
Секунда. Две.
Тишина. Только тяжелое дыхание и стук моего сердца, которое колотилось где-то в горле. И шипение… но тихое.
Я приоткрыл один глаз.
Пар не валил клубами. Котел стоял целый. Щелчок — это просто села на место перекошеная шайба. Или металл сыграл, принимая форму обжима.
Хомут держал. Течь прекратилась.
Я лежал на ней, придавливая своим весом к полу. Мы были оба мокрые, грязные, как черти, перемазанные сажей и маслом. Мое лицо было в сантиметре от её лица.
Я видел капельки пота на её носу. Видел расширенные зрачки, в которых отражался отблеск топки. Видел, как пульсирует жилка на её шее.
Она часто, прерывисто дышала, и её дыхание смешивалось с моим. Теплое, живое.
— Не рвануло? — прошептала она, не делая попытки выбраться из-под меня.
— Вроде нет… — прохрипел я.
Я медленно поднял голову, оглядываясь.
Красная черта была пройдена.
— Двенадцать! — донесся сверху ошалелый вопль Раевского. — Двенадцать, держит! Держит, сукин сын!
Цех взорвался криками. Мужики орали, кидали шапки вверх. Кто-то хлопал Архипа по спине.
А мы все еще лежали в грязи под этим железным брюхом.
Я посмотрел на Анну. На её щеке была черная полоса от сажи. Волосы выбились, прилипли к мокрому лбу.
Она была… великолепна.
Красивее всех барышень на балах, красивее любой, которую я видел в прошлой жизни. В ней была энергия. В ней была такая же дикая, неукротимая тяга к жизни, как и во мне.
