Я достал бинт. Чистый, белый, хрустящий.
— Давай забинтуем. Чтобы грязь не попала.
Я начал накладывать повязку. Виток за витком. Вокруг запястья, через ладонь, между пальцами. Как рыцарь, надевающий перчатку на даму сердца. Только вместо шелка была марля, а вместо турнира — битва за выживание.
— Ты делаешь это так… привычно, — прошептал она.
— Я фельдшер. Я умею латать людей. Но редко когда мне приходится латать что-то настолько ценное.
Я закончил перевязку, аккуратно подвернув конец бинта. Теперь её руки были спрятаны в белые коконы. Мягкие, безопасные.
Я не отпустил её ладони. Продолжал держать их в своих, чувствуя, как тепло возвращается к её пальцам.
Мы сидели так, колени почти касались друг друга. Воздух в маленькой комнате сгустился, стал вязким и горячим. Запах живицы, спирта и её едва уловимых духов кружил голову.
Она смотрела на меня, и в её взгляде больше не было страха. Был вопрос. И ожидание.
Мой взгляд скользнул с её глаз на губы. Обветренные, покусанные, но такие желанные. Я подался вперед. Чуть-чуть. Сантиметр. Она не отстранилась. Наоборот, её губы слегка приоткрылись, дыхание стало прерывистым.
Мир сузился до её губ. Всё остальное — цех, котел, уголь, вогулы — перестало существовать. Было только это непреодолимое притяжение, гравитация двух одиноких планет, столкнувшихся в пустоте.
Я уже чувствовал её тепло на своём лице. Ещё мгновение…
Дверь распахнулась с грохотом, от которого, казалось, подпрыгнула крыша. Вместе с клубами морозного пара и шумом улицы в лазарет ворвалась реальность.
— Андрей Петрович! — бас Архипа заполнил всё пространство, разрушая магию момента вдребезги, как кувалда хрусталь. — Ты тут⁈ Там это…
Мы с Анной отпрянули друг от друга, словно школьники, пойманные директором за курением в туалете.
Архип стоял в дверях, огромный, заслоняющий собой полмира, и тяжело дышал. Даже сквозь копоть на лице было видно, что он бледен.
— Что там? — мой голос прозвучал хрипло, как у простуженного ворона.
— Цилиндры, Петрович, — выдохнул кузнец, стирая пот со лба грязным рукавом. — Беда. Не выходят.
Я посмотрел на Анну. Она молча кивнула, поправляя сбившиеся волосы забинтованной рукой. Романтика кончилась. Началась жопа. Простите, производственный кризис.
Мы выскочили из лазарета и побежали к механическому цеху.
Внутри царила тишина. Та самая, кладбищенская, когда покойника уже вынесли, а плакальщицы еще не пришли. Яков стоял у нашего самодельного токарного станка, опустив руки. Рядом валялась бракованная отливка.
— Ну? — бросил я, подходя к верстаку.
— Эллипс, — глухо сказал Яков, не поднимая глаз. — И конус. Мы не можем расточить их в идеал, Андрей Петрович. Станина бьет. Люфт у шпинделя — в палец толщиной.
Он пнул металлическую стружку под ногами.
— Поршень клинит на половине хода. Если подать пар — его просто заклинит намертво, и шатун оборвет к чертям, разнесет полмашины.
Я провел пальцем по внутренней поверхности цилиндра. Шершавая. Неровная. Рука ощущала бугорки и впадины. Зеркало? Ха. Тут даже до кривого зеркала из комнаты смеха было как до Китая раком.
— Мы три заготовки запороли, — прогудел Архип за спиной. — Больше металла нет. Это финиш, Петрович. Не поедет твоя каракатица. Сердце у неё гнилое.
Я почувствовал, как внутри обрывается последняя струна.
Все зря.
Бессонные ночи.
Поездка к вогулам.
Героический ремонт котла под угрозой взрыва.
Сбитые в кровь руки Анны.
Мы построили тело Атланта, но не смогли дать ему легкие. Мы сделали скелет, мышцы, но задохнулись на такой банальности, как точность обработки металла. Девятнадцатый век показал нам средний палец.
Я сел прямо на холодный земляной пол, прислонившись спиной к верстаку. Сил не было даже на злость. Только пустота. Серая, беспросветная, как небо над Уралом.
— Разбирайте, — сказал я тихо. — Котёл на отопление пустим. Остальное — в переплавку. Не судьба.
— Андрей!
Анна стояла надо мной. Ее забинтованные руки были сжаты в кулаки.
— Ты сдаешься? Вот так просто? Из-за кривой железки?
— Это не просто железка, Аня! — я вскинул голову. — Это пара трения! Это прецизионная механика! Мы не можем выточить цилиндр напильником! У нас нет оборудования! Мы дикари с палкой-копалкой, которые замахнулись на космический корабль!
— У нас нет станка, — согласилась она, и голос ее звенел сталью. — Но у нас есть физика. И у нас есть время. Пусть и не много.
Она подошла к станку, взяла тяжелый поршень, который Яков в сердцах бросил на пол. Попыталась поднять — тяжело. Архип тут же подскочил, подхватил железку.
— Сунь в цилиндр, — скомандовала она.
Архип послушно опустил поршень. Тот прошел половину пути и застрял.
— Не лезет, — констатировал кузнец.
— Конечно, не лезет, — кивнула Анна. — Там выступы. Раковины, которые для нас сейчас как горы.
Она повернулась ко мне.
— Андрей, их надо притирать, вот только чем?
— Притирают пастой, — буркнул я. — Алмазной. Или корундовой. У нас нет алмазов, Аня. У нас есть грязь и угольная пыль.
— Стекло, — вдруг сказала она.
— Что?
— Песок. Кварц. Если его растолочь в пыль… в муку… — она говорила быстро. — И смешать с салом. Гусиным или свиным. Получится абразив. Грубый, страшный, но абразив.
Я начал медленно подниматься с пола. Мозг, который уже готовился к капитуляции, вдруг зацепился за эту идею, как утопающий за бревно.
— Холодная обкатка… — прошептал я.
— Да! — она схватила меня за руку, забыв про боль. — Мы не будем точить резцом. Мы заставим их притереться друг к другу силой. Насильно мил не будешь, а поршень — будет!
Я посмотрел на Архипа.
— У нас вал от парового свободен?
— Ну… так он молот крутит, — растерялся кузнец. — Но можно перекинуть ремень.
— Ну так перекидывай! — рявкнул я так, что Яков подпрыгнул. — Сцепляй шатун с валом колеса! Яков, бери мужиков, ребятню — кто свободен и бегом к теплякам — там точно песок в верхних слоях должен быть. Спрашивай тот, что блестит на солнце! Степан, сало из кладовой! Много сала!
Через час цех превратился в средневековую алхимическую лабораторию.
Я и Яков сидели на корточках и толкли кварцевый песок в мельчайшую, острую пыль. Анна просеивала эту «муку» через сложенную вчетверо марлю, отбраковывая крупные песчинки.
— Мельче! — командовала она. — Еще мельче! Если попадется кусок — задерет зеркало, и тогда точно конец.
Степан притащил кадушку с топленым нутряным салом. Мы мешали эту адскую смесь деревянными лопатками. Получилась серая, жирная паста, которая на вид напоминала сопли тролля, а на ощупь была как наждачка-нулевка.
— Готово, — сказал я, глядя на это варево с сомнением. — Ну, с Богом.
Мы густо намазали поршень этой дрянью. Забили её в цилиндр, не жалея.
— Вставляй! — скомандовал Архип.
Вставляли вчетвером, колотя киянками. Поршень шел туго, со скрипом, словно сопротивляясь нашему безумию.
— Цепляй привод!
Ременная передача колеса натянулась. Вал дернулся.
— Давай! — я махнул рукой.
Сила, передаваемая от парового двигателя подхватила ремень. Вал провернулся.
Скрип.
Визг.
Скрежет.
Звук был такой, словно машине вырывали зубы без наркоза. Железо визжало, упиралось. Поршень сдвинулся на несколько сантиметров, застрял, ремень начал дымиться, проскальзывая на шкиве.
— Помогайте! — рявкнул Архип, наваливаясь всем телом на маховик.
Мы вцепились в спицы колеса. Я, Яков, даже Анна пыталась толкать.
— И-и-и… раз! И-и-и… два!
Мы проворачивали машину вручную, помогая приводу преодолеть сопротивление металла. Внутри цилиндра шло настоящее сражение. Кварцевая пыль вгрызалась в сталь, срезая микроны, выравнивая бугры, пожирая неровности.
Это была пытка. Мы обливались потом. Мышцы горели огнем.
— Еще! Не останавливаться! — хрипел я. — Если встанет — прикипит!
