Час. Два.
Мои руки превратились в свинцовые гири. Спина отказывалась разгибаться. Скрежет стал тише, но все еще резал уши.
— Сало! Добавляй сало! — кричала Анна, подливая жир прямо в работающий механизм.
Мы меняли абразив. Сначала крупный. Потом мельче. Потом совсем пудру.
К вечеру мы уже не толкали маховик. Двигатель справлялся сам.
Звук изменился. Исчез визг погибающего металла. Появилось тяжелое, сырое чавканье. «Чвак… чвак… чвак…»
Поршень ходил вверх-вниз. Туго, плотно, но плавно.
Я приложил ухо к холодному металлу цилиндра.
Там, внутри, происходило таинство. Две кривые поверхности, насилуя друг друга кварцем и жиром, становились единым целым. Они «женились». Привыкали.
— Промывай! — скомандовал я, выпрямляясь и чувствуя, как хрустят все суставы разом.
Мы остановили машину. Вытащили поршень.
Я протер внутренность цилиндра чистой ветошью.
Посветил лучиной.
Там не было идеального зеркала, какое бывает на современных моторах. Поверхность была матовой, сероватой. Но она была гладкой. Ровной. Я провел пальцем — ни зацепа, ни волны.
— Идеально, — прошептал я. — Для нашей паровой телеги — просто космос.
Я посмотрел на Анну. Она сидела на перевернутом ведре, совершенно обессиленная. На лице — усталость. Тулуп расстегнут. Но глаза…
Она смотрела на этот цилиндр так, как женщины смотрят на своего первенца.
— Получилось? — спросила она тихо.
— Получилось, Аня. Получилось.
Архип подошел ко мне. Его огромная лапа опустилась мне на плечо. Хлопок был такой, что я чуть не ушел по колено в земляной пол.
— Ну, Петрович… Ну Анна… — пророкотал он, и в его голосе было столько уважения, что мне стало не по себе. — Ну вы и выдали. Я бы плюнул. Я бы решил — всё, брак. А вы… песком его. Салом.
Он покачал головой, улыбаясь во весь свой щербатый рот.
— Живой он теперь. Дышит. Слышал, как чвакает? Как сытый боров.
Это была победа. Не та, громкая, с флагами и оркестром. А тихая, грязная победа в полутемном цеху, пахнущем прогорклым салом. Но от этого она была только слаще.
Мы сделали это. Мы дали зверю сердце. И теперь оно было готово биться.
Глава 10
Самая дьявольская заноза сидела не в котле и не в поршнях. Она пряталась там, где соприкасается машина и русская зима. Движитель.
Я стоял над верстаком, на котором лежал эскиз, перечёркнутый уже раз десять. Уголь крошился в пальцах, оставляя грязные следы на бумаге. Голова гудела от напряжения.
В моей прошлой жизни всё было просто. Нужна резина? Идёшь в магазин. Нужен трак? Заказываешь на заводе. Здесь же, в девятнадцатом веке, слово «вулканизация» звучит как заклинание чернокнижника, а «полимер» — как имя демона.
— Ну, и на чем всё-таки эта дура поедет? — пробасил Архип, заглядывая мне через плечо. — Как ты назвал те хитрые лыжи?
— Гусеницы, Архип, — пробормотал я, не отрываясь от чертежа. — Нам нужны гусеницы.
— Это ж насекомые такие? — хмыкнул он. — Мохнатые.
— Вроде того. Только наши будут из дерева и железа.
Я зажмурился, вызывая в памяти картинки из интернета, который в этой реальности не изобретут еще лет полтораста. Снегоходы «Буран». Танки Первой мировой. Вездеходы «ГАЗ». Всё это мелькало перед глазами, дразнило совершенством форм и материалов. Но мне нужно было что-то примитивное. Кондовое. То, что можно сделать с помощью молота, зубила и какой-то матери.
— Смотри сюда, — я ткнул пальцем в чистый угол листа. — Основа — цепь. Та самая, пластинчатая, которую мы с Анной родили. Но сама по себе она снег не удержит, провалится, как лом в прорубь. Ей нужна опора. Широкая лапа.
— Доски приколотим? — скептически спросил кузнец.
— Доски разлетятся. Лопнут на морозе от первого же удара. Нам нужен массив. Чурбаки, Архип. Дубовые чурбаки.
Я начал рисовать. Получалось грубо, но суть была ясна. Поперечные брусья, крепкие, как приклады мушкетов. Они должны ложиться на снег, распределяя чудовищный вес нашего «зверя».
— Дуб — дерево крепкое, спору нет, — почесал бороду Архип. — Но на морозе, Петрович, и дуб звенит, как стекло. Налетим на камень под снегом — и хрясь! Половину трака как не бывало.
Это была проблема. Дерево гигроскопично. Оно напитает влагу при оттепели или от пара, потом ударит мороз — и вода внутри разорвет волокна. Трак станет хрупким.
— Проварим, — ответил я, чувствуя, как решение всплывает в мозгу. — В масле проварим.
— В масле? — глаза Архипа округлились. — Это ж сколько масла надо? Ты меня без штанов оставишь, барин! То сало в цилиндры перевел, теперь масло на дрова?
— Льняное, конопляное — любое, что горит плохо, а впитывается хорошо. Можно даже дегтя добавить для вязкости. Если проварить дуб в кипящем масле, он влагу брать не будет. И гибкость сохранит. Станет как кость.
Архип помолчал, прикидывая.
— Вонища будет… — наконец изрек он. — Но дело говоришь. Как ручки для ножей пропитывают, только масштабом поболе. А цепляться чем будем? Гладкая деревяшка по насту скользить станет, как корова на льду.
— А вот тут, друг мой, вступает железо. Оковка.
Я дорисовал зубчатую скобу, охватывающую деревянный брус.
— Мы его в корсет закуем. Стальная полоса по краям, а снизу — клык. Зуб. Чтобы вгрызался в наст, крошил лед.
— Хребет динозавра, — вдруг раздался голос от двери.
Мы обернулись. Анна стояла на пороге, отряхивая снег с валенок. Щёки красные с мороза, глаза блестят. Она подошла, глянула на эскиз и сразу ухватила суть.
— Получится тяжело, Андрей, — констатировала она. — Инерция будет бешеная.
— Зато надежно, — парировал я. — Вездеход и должен быть тяжелым. Главное, чтобы не развалился.
Работа закипела такая, что чертям в аду стало бы завидно.
Лагерь превратился в гигантскую столярную мастерскую.
Я мобилизовал всех. Даже тех, кто едва ковылял. В «лёгком» лазарете, где лежали мужики с переломами и ушибами, я устроил филиал производства.
— Так, орлы! — гаркнул я, входя в палату и сваливая на пол охапку дубовых заготовок. — Хватит бока отлеживать. Кто может сидеть и держать нож — за работу.
— Да куда нам, Андрей Петрович? — заныл было Сенька, у которого нога была в лубке. — Мы ж хворые.
— Руки целы? Голова на месте? Значит, здоровы. Страна нуждается в ваших талантах. Нужно обтесать эти чурбаки под размер. Кто сделает десять штук — тому двойная пайка на ужин и чарка сбитня с медом.
«С мёдом» подействовало лучше любой патриотической речи. В палате зашуршали ножи и стамески. Люди, еще вчера стонавшие от скуки и боли, оживились. Они чувствовали себя причастными. Они не просто валялись балластом, они строили «Ковчег».
А на улице, у вагранки, творилась магия металла.
Архип, похожий на вулканическое божество, командовал ковкой «зубов». Полоса раскалялась, загибалась вокруг оправки, и потом с шипением насаживалась на деревянный брус. Дерево дымилось, обугливаясь и срастаясь с металлом намертво.
— Не перегревай! — орал я, бегая между чанами с кипящим маслом и наковальней. — Если дуб пережечь, он трухой станет!
В одном из чанов весело булькали уже готовые траки. Запах стоял специфический — смесь фритюра, дегтя и хвойного леса. Если бы ад имел кухню, там пахло бы именно так.
Я схватил клещи, чтобы вытащить очередной готовый трак из масляной ванны. Он был тяжелый и скользкий.
— Осторожней, Петрович! — крикнул Яков.
Но я поторопился. Клещи соскользнули по масляной поверхности. Трак плюхнулся обратно, подняв фонтан горячих брызг.
— Твою мать! — я отдернул руку, но капля кипящей смеси успела попасть на запястье, прямо в зазор между рукавицей и рукавом.
Боль полоснула резко, как ожог крапивы, помноженный на десять. Я зашипел сквозь зубы, тряся рукой. Кожа мгновенно покраснела.
— Андрей!
Анна оказалась рядом мгновенно, словно телепортировалась. Она схватила мою руку, стягивая рукавицу.
