Почему именно сейчас? Почему, когда мы прошли через ад, когда собрали эту чертову машину из гнилья и палок, нас останавливает такая мелочь? Один зуб!
Я прислонился лбом к холодному дереву, жадно глотая ледяной воздух. Меня трясло. Не от холода — от отходняка и чудовищного давления.
На моих плечах висели сотни жизней. Игнат, Степан, дети в школе, больные в лазарете, Анна… Все они смотрели на меня как на мессию. А мессия только что облажался, не сумев предусмотреть человеческий фактор. Я загнал людей. Я лишил их сна. И теперь все рухнуло из-за того, что у одного пацана вспотели ладони.
Я сполз по стене вниз, закрыв лицо руками. Хотелось просто сидеть здесь, пока меня не занесет снегом. Сдаться. Признать, что девятнадцатый век победил. Что нельзя построить будущее одной лишь наглостью.
Снег скрипнул.
Я не поднял головы. Я знал, кто это. Только один человек мог пойти за мной сейчас, когда остальные боялись даже дышать в мою сторону.
Анна не стала меня утешать. Она не положила руку на плечо, не сказала ласковых слов.
Она подошла и с силой пнула носок моего сапога своим валенком.
— Вставай, Воронов.
Я поднял на неё мутный взгляд. Она стояла надо мной, скрестив руки на груди, закутанная в шаль поверх тулупа. В темноте её лицо казалось бледным пятном, но глаза… её глаза горели ясностью и уверенностью.
— Чего? — прохрипел я. — Иди спать, Аня. Все кончено. Угля нет. Запчасти нет. Мы приехали.
— Вставай, я сказала! — её голос хлестнул, как пощечина. — Ты что тут развел? Сопли на кулак наматываешь? «Все кончено»? Ты это скажи тем, кто тиф пережил! Скажи вогулам, с которыми кровью братался!
Она наклонилась, схватила меня за лацканы тулупа и дернула на себя. Сил у неё, конечно, было немного, но я поддался, поднимаясь на ноги.
— Ты кто такой, Воронов? — шипела она мне в лицо. — Ты инженер или баба базарная? У тебя деталь сломалась, а ты в истерику?
— Это чугун, Аня! — заорал я, срываясь. — Это гребаный серый чугун! Его нельзя склеить соплями! Его нельзя сварить, он треснет при остывании из-за углерода! Ты понимаешь это⁈ У нас нет времени лить новую!
— Так придумай, как сварить! — она толкнула меня в грудь. — Ты же гений! Ты же можешь, черт бы тебя побрал! Ты телеграф из воздуха сделал! Ты людей с того света вытаскиваешь! А тут зуб пришить не можешь?
— Я не сварщик! Я фельдшер!
— Ты Воронов! — она снова ткнула пальцем мне в грудь, туда, где колотилось сердце. — И ты сейчас пойдешь туда, в цех. И ты скажешь им, что делать. Потому что если ты сейчас не вернешься, они там все умрут. Не от холода, Андрей. От того, что ты в них веру убил. Сенька там в петлю готов лезть от страха. А ты тут себя жалеешь?
Её слова били точно в цель, пробивая броню моей жалости к себе. Она была права. Жестоко, безжалостно права. Я не имел права на слабость. Я был капитаном этого дырявого корыта.
— Варить чугун — это риск, — сказал я уже спокойнее, чувствуя, как рассудок возвращается на место выжженной ярости. — Шанс один из десяти. Если перегреем — побелеет и станет хрупким как стекло. Если недогреем — отвалится под нагрузкой.
— Значит, сделаем так, чтобы не отвалился, — она смотрела на меня в упор, не мигая. — Приварим. И усилим. Штифтами. Ты знаешь, как ставить штифты.
Меня словно током ударило. Штифты. Армирование.
— Рассверлить тело звездочки… — забормотал я, мозг заработал, выстраивая схему. — Вкрутить стальные гужоны. Нагреть все до вишневого цвета, не выше. Использовать буру как флюс. И проковать… Аккуратно, лаской, а не силой.
— Вот, — Анна выдохнула облачко пара и вдруг, неожиданно, улыбнулась. Криво, нервно, но это была улыбка союзника. — Вижу. Вернулся. Глаза больше не как у дохлой рыбы, — улыбнулась она.
Я стоял, глядя на неё, и чувствовал, как в груди разливается странное, щемящее чувство. Благодарность? Любовь? Восхищение? Все вместе. Она нашла меня в самой темной яме и вытащила за шкирку, как нашкодившего кота. Не пожалела, а дала пинка. Именно того, который был нужен.
— Спасибо, — тихо сказал я.
— Шоколад, Воронов. Ты должен мне уже целую кондитерскую фабрику. Идем.
Мы вошли в цех вместе.
Тишина там стояла гробовая. Сенька все еще сидел на корточках над сломанной деталью, размазывая по лицу грязные слезы. Архип и Яков стояли как на поминках.
Когда дверь скрипнула, все вздрогнули.
Я прошел к центру, на ходу сбрасывая рукавицы. Взгляд Архипа метнулся к моему лицу, оценивая степень угрозы. Но я был спокоен. Холоден, как ледник, и тверд, как та самая сталь, которой нам не хватало.
— Сенька, встать! — скомандовал я.
Пацан подскочил, трясясь.
— Прости, барин… Андрей Петрович… я отработаю… век буду…
— Заткнись, — я подошел к нему и положил руку на плечо. Не ударил. Сжал. — Руки из жопы растут, это мы исправим. Но плакать будешь потом. Сейчас ты нужен мне злой и собранный.
Я повернулся к кузнецу.
— Архип. Раздувай горн. Нам нужен ровный жар. Яков, тащи сверла и метчики. Самые крепкие, что есть.
— Андрей Петрович, — осторожно начал Архип, косясь на сломанный зуб. — Это ж чугун. Варка его не возьмет. Отвалится.
— Возьмет, — я подошел к верстаку и взял обломок. Тяжелый, холодный. — Сейчас мы с тобой, старый черт, совершим чудо. Мы будем делать операцию. Трансплантацию. Аня, рисуй схему сверловки.
В глазах Архипа мелькнуло недоверие, но потом, увидев мой настрой — и, главное, спокойный, деловитый вид Анны, которая уже раскладывала на верстаке мел — он кивнул.
— Как скажешь, Петрович. Операция так операция. Авось, пациент не помрет.
Работа закипела. Это была не грубая ковка, это было ювелирное искусство на грани магии вуду.
Мы рассверлили тело звезды в месте излома. Чугун сверлился плохо, крошился мелкой черной пылью, сверла скрипели, но мы загнали туда три стальных штифта на резьбе. То же самое сделали в отломанном зубе.
Теперь нужно было соединить.
— Греем! — командовал я, глядя на цвет металла в полумраке горна.
Нельзя перегреть. Ни градусом выше. Вишневый. Темно-вишневый. Цвет густой крови.
Архип работал мехами с чувствительностью скрипача.
— Буру! — Анна сыпала белый порошок в место стыка. Он плавился, растекаясь стеклянной коркой, сжирая окислы.
Мы сложили детали. Штифты вошли в пазы.
— Бей! — выдохнул я.
Но не кувалдой. Маленьким молотком. Часто, мелко. Тюк-тюк-тюк.
Архип проковывал шов, заставляя молекулы металла диффундировать, сплетаться в объятиях под слоем флюса. Стальные штифты внутри плавились, связывая хрупкий чугун в единый монолит.
Весь мир сузился до этого красного пятна металла. Пот заливал глаза. Спину ломило. Мы ворочали тяжелую деталь, не давая ей остыть неравномерно.
— В песок! — заорал Архип, когда последний удар был сделан.
Мы зарыли звездочку в ящик с горячим песком, чтобы остывание шло медленно, часами. Чтобы внутреннее напряжение не разорвало её.
— Всё, — я выронил клещи. Руки дрожали мелкой противной дрожью.
Было три часа ночи.
Мы стояли вокруг ящика с песком, как культисты вокруг идола. Грязные, черные, измученные. Но живые.
Я посмотрел на Анну. У неё на лбу был мазок сажи, похожий на боевую раскраску. Она встретила мой взгляд и едва заметно кивнула.
— Иди спать, Сенька, — сказал я парню, который так и стоял столбом все это время, подавая инструмент. — И помни: в следующий раз, если уронишь — я тебя самого вместо детали приварю. Понял?
— Понял, Андрей Петрович! — выдохнул он, и я увидел, как с его души свалился камень размером с домну. — Спасибо…
Архип вытер лицо подолом фартука.
— Ну, барин… Если оно держать будет… Я в церковь пойду. Свечку поставлю. Толщиной с руку.
— Будет держать, — сказала Анна твердо. — Куда оно денется? Мы ему выбора не оставили.
Я вышел на улицу, снова в ту же темноту. Но теперь воздух не казался таким холодным. Злость ушла, оставив место опустошению и странному, горькому удовлетворению.
