Глава 11
На войне всегда заканчиваются патроны, на стройке — цемент, а на сборке парового «Франкенштейна» в глухой уральской тайге закончились заклепки.
Вот так просто. Без пафоса. Не взорвался котел, не треснул вал, не пришли жандармы арестовывать нас за мракобесие. Просто дно ящика, где еще вчера гремела гора железных «грибков», показало нам свое деревянное нутро, покрытое ржавой пылью.
— Пусто, Андрей Петрович, — констатировал Яков, переворачивая ящик вверх дном и высыпая последние три кривых обрубка. — И прутка тоже нет. Мы его весь на звенья для цепи извели.
Я стоял посреди цеха, глядя на скелет гусеницы, которая была собрана лишь наполовину. Она висела на «звере», как недовязанный шарф. Траки были готовы, цепь собрана, но без заклепок замкнуть контур и закрепить башмаки было невозможно. Нам нужны были сотни маленьких железных штырей.
— Куйте, — бросил я, отирая пот со лба.
— Некому, — глухо отозвался Архип от горна. Он даже молот не опустил, просто стоял, тяжело дыша, как загнанный мерин. — Петрович, побойся бога. Все рукастые на сборке. Остались калеки да дети. Если я сейчас мужиков с монтажа сниму гвозди ковать, мы к утру не соберем. А уголь — тютю. День-два и встанем.
Я огляделся. Люди шатались. Реально шатались, как пьяные. У Сеньки дрожали руки так, что он гайкой не мог в болт попасть. Глаза у всех были красные, воспаленные от копоти и бессонницы. Какой к черту кузнечный марафон? Они зубило себе в ногу загонят через пять минут.
Время утекало, как песок сквозь пальцы. Каждый час простоя приближал нас к холодной смерти лагеря.
Я вбежал в радиорубку и рявкнул:
— Аня!
Моя радистка сидела за аппаратом и услышав мой крик испуганно обернулась.
— Что стряслось, Андрей Петрович?
— Связь, — я схватил ее за плечи, оставляя на ткани черные отпечатки. — Отбивай сигнал на все посты. На «Змеиный», на «Виширский», на дальние заимки. Текст такой: «Срочно! Всем свободным мастеровым прибыть в Лисий. С собой иметь молотки и клещи. Задача — ковка крепежа. Вопрос жизни и смерти. Воронов».
Она посмотрела на меня секунду, оценивая степень моего отчаяния, и кивнула.
— Поняла. Сделаю.
Она развернулась и начала отбивать текст.
— А мы пока готовим пруток из всего, что есть, — скомандовал я зайдя в кузницу. — Режьте арматуру, распускайте обручи от старых бочек. Когда подмога придет, металл должен быть горячим.
* * *
Первые артельщики начали прибывать через четыре часа.
Сначала это были одиночные сани, запряженные взмыленными лошадьми. Потом потянулись пешие — на лыжах, с котомками за спиной. Люди шли через лес, по сугробам, услышав зов своего «Огненного Шамана».
Аня сделала невозможное. Ее сигнал разлетелся по тайге быстрее ветра.
Цех превратился в улей. Нет, в муравейник, в который плеснули кипятка.
Я не ожидал такого. Я думал, пришлют по паре подмастерьев с каждого участка. Но приехали все, кто мог держать молоток. Старики, которых списали в сторожа. Подростки, которые только учились держать инструмент. Женщины, которые тащили корзины с едой для своих мужиков.
Места у горна не хватало. Мы устроили конвейер.
Стук стоял такой, что дятлы в лесу, наверное, массово сошли с ума от зависти.
Дзынь! Дзынь! Дзынь!
Тысячи ударов сливались в единый ритм.
Я ходил проверяя качество.
— Короче руби! — кричал я мужику с «Змеиного», который в азарте махал молотом, как богатырь. — Нам заклепка нужна, а не костыль для шпал! Шляпку формуй ровнее!
— Понял, барин! Сделаем!
Моя Аня была рядом. Она стала моим адъютантом, ходила тенью за мной, она была моим вторым «я». Она подносила воду обезумевшим кузнецам, бинтовала пальцы тем, кто промахнулся, сортировала готовый крепеж по ведрам.
Я видел ее лицо в свете костров. Чумазая, уставшая до предела, с растрепавшимися волосами, в порванном платье… Господи, да она была прекраснее любой салонной красавицы в бриллиантах! В ней была жизнь. Настоящая, пульсирующая, горячая жизнь.
Она поймала мой взгляд, когда указывала на ведро с остывающими заклепками Сеньке. Устало улыбнулась уголком губ, смахнула прядь со лба тыльной стороной ладони, размазывая сажу еще сильнее.
— Мы успеваем? — одними губами спросила она.
— Должны, — так же беззвучно ответил я.
Я подошел к ней, взял из рук заклепку. Наши пальцы соприкоснулись. Руки у нее были ледяные.
— Иди погрейся, Аня, — тихо сказал я ей на ухо, стараясь перекричать звон металла. — Ты еле стоишь.
— Не пойду, — она мотнула головой упрямо, как молодой бычок. — Пока последний трак не встанет — не уйду.
Внутри лагеря царило какое-то дикое, первобытное единение. Этой ночью не было крепостных и дворян, не было начальников и подчиненных. Было одно племя, которое строило своего идола, чтобы спастись от гнева ледяных богов.
К полуночи ведра наполнились. Горячее железо остывало, шипя в снегу.
— Монтаж! — заорал Архип, голос которого уже напоминал скрежет ржавых петель. — Несите все сюда! Клепать будем!
Мы облепили «зверя», как муравьи гусеницу. Стук молотков изменился. Теперь это были короткие, глухие удары, которые плющили металл, замыкая звенья.
Я сам взял молоток. Аня держала оправку.
— Бьем! — выдохнул я.
Удар. Шляпка расплющилась, намертво схватывая дубовый трак и стальную скобу.
— Следующий!
Мы двигались по контуру, сантиметр за сантиметром одевая нашего монстра в броню. Спина горела огнем, руки налились свинцом, но остановиться было нельзя.
Оставался последний трак. Замыкающий. Самый сложный. Нужно было натянуть ленту винтом, свести проушины и вогнать палец, который мы выточили с микронным допуском.
— Натягивай! — командовал я Якову, который крутил винт натяжителя огромным ключом. — Еще! Еще пол-оборота!
Цепь натянулась, как струна. Дерево скрипнуло.
— Совпало! — крикнул Сенька, который лежал под гусеницей с лучиной.
Я схватил палец, смазанный жиром. Вогнал его в отверстие. Он зашел туго, с приятным чмоканьем.
— Шплинтуй!
Молоток звякнул последний раз, разгибая усики шплинта.
Тишина обрушилась на цех внезапно. Люди замерли, опустив руки. Только паровой котел тихо сипел, стравливая излишки давления, да потрескивали угли в горне.
Мы стояли и смотрели на него.
Он был уродлив. Господи, как же он был уродлив! Грубый, квадратный, похожий на гроб на колесиках, измазанный дегтем, маслом и сажей. Деревянные траки топорщились железными клыками, котел пугал своими клепаными швами, трубы торчали во все стороны.
Но для нас, для этих двух сотен измученных, грязных людей, стоявших вокруг в рваных тулупах, он был совершенством. Он был нашей «Джокондой», нашим «Давидом» Микеланджело, отлитым в чугуне и дубе.
— Готов? — прошептал кто-то в задних рядах.
— Готов, родимый… — выдохнул Архип и перекрестился широким крестом размашисто, чуть не задев меня локтем.
И тут цех взорвался.
— Ура-а-а-а!
Крик был нестройным, хриплым, сорванным, но таким мощным, что с балок посыпалась пыль. Люди обнимались. Грязные мужики хлопали друг друга по спинам, кто-то плакал, размазывая слезы по черному лицу. Женщины крестились.
Я стоял, опираясь о борт нашего вездехода, и чувствовал, как меня качает. Ноги подгибались.
Аня стояла рядом. Она не кричала. Она просто смотрела на машину и улыбалась. Той самой улыбкой, ради которой стоило перевернуть этот век с ног на голову.
— Поехали? — спросила она тихо, глядя на меня снизу вверх своими огромными, блестящими глазами.
— Поехали, — ответил я. — Завтра… или уже сегодня утром и поедем!
* * *
Настал день «Х». Или, как окрестили его мужики, день «Ерофеича».
Имя прилипло само собой, как банный лист к заднице. Когда мы, шатаясь от усталости, закончили шплинтовку последней гусеницы, Архип огладил клепаный бок котла своей ручищей и задумчиво пробасил:
