— Стой, не дёргайся, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений.
Она оттащила меня к сугробу с чистым снегом, зачерпнула горсть и приложила к ожогу. Холод обжег не хуже огня, но боль тут же начала отступать, сменяясь тупой пульсацией.
— Дурак, — беззлобно сказала она, глядя на покрасневшее пятно. — Куда ты лезешь голыми руками?
Она склонилась над моей рукой и начала дуть на ожог. Её дыхание было таким прохладным и щекотным. Прядь волос упала мне на руку, и это прикосновение отозвалось мурашками где-то вдоль позвоночника.
Я смотрел на её макушку, на выбившуюся шпильку, на нежную полоску кожи за ухом.
Ирония судьбы. Фельдшер скорой помощи, который латал половину лагеря, теперь стоял столбом и позволял барышне лечить себя снегом и дыханием.
— Сапожник без сапог, — хмыкнул я. — Обычное дело.
Она подняла на меня глаза. В них была тревога. И тепло. То самое, человеческое тепло, которого здесь, в ледяной пустыне, не хватало больше всего.
— Ты нам нужен с руками, Воронов, — тихо сказала она. — Голова у тебя светлая, но без рук ты чертежи не начертишь.
Архип громко заржал.
— Да я и носом могу, если приспичит, — попытался отшутиться я, но голос предательски дрогнул.
Она улыбнулась уголками губ, не отпуская моего запястья.
— Не сомневаюсь. Ты упрямый.
В этот момент мы снова поменялись ролями. Она была спасителем, я — пострадавшим. Эта маленькая инверсия сблизила нас больше, чем часы споров над чертежами. Мы стали просто мужчиной и женщиной, которые пытаются не сдохнуть и построить чудо.
— Ладно, жить буду, — я осторожно высвободил руку, чувствуя смущение от этой затянувшейся близости на глазах у всей артели. — Спасибо, доктор Куин.
— Кто? — не поняла она.
— Неважно. Просто… спасибо.
К вечеру мы собрали первую ленту.
Она лежала на снегу, длинная, хищная, похожая на позвоночник ископаемого ящера. Дубовые брусья, потемневшие от масла, блестели стальными клыками. Мы соединили их той самой штифтовой цепью, и теперь эта конструкция выглядела внушительно. Даже пугающе.
Архип подошел, пнул трак носком сапога. Тот глухо отозвался, вгрызаясь в наст.
— Тяжелая, зараза, — констатировал кузнец. — Пудов семь только одна лента. Потянет ли «зверь»?
— Потянет, — уверенно сказал я, хотя внутри грыз червячок сомнения. — У нас передаточное число дикое. Скорости не будет, но тяга — как у паровоза.
— А натягивать как? — спросил Яков. — Цепь же провиснет. С такой массой она на ходу слетит к чертям собачьим.
Это был второй вопрос, который мучил меня весь день. В современных танках есть ленивцы, механизмы натяжения на пружинах или гидравлике. У нас — ничего.
— Я думал эксцентрик на задней оси сделать, — начал я, — но там нагрузки на вал…
— Винт, — перебила Анна.
Она стояла рядом, всё еще держа в кармане платок со снегом, которым лечила мою руку.
— Просто винт, Андрей. Как на тисках. Сделать переднюю ось подвижной. Буксы в направляющих. И длинный винт с большой гайкой. Крутишь — ось уходит вперед, гусеница натягивается. Второй зажимаешь.
Я замер. Это было… гениально в своей простоте. Никаких пружин, которые мы не умеем калить. Никакой сложной геометрии. Просто пара «винт-гайка», которую Архип может выточить с закрытыми глазами.
— Амортизации не будет, — возразил Яков. — Жестко ударит.
— Дерево сыграет, — ответила Анна. — И снег. А если цепь растянется — просто подкручиваем гайку на пару оборотов. Дешево и сердито.
Я посмотрел на неё с нескрываемым восхищением.
— Ты знаешь, Анна Сергеевна… Если бы мы были в университете, я бы поставил тебе «отлично» автоматом.
— Я предпочитаю шоколад, — парировала она, хитро прищурившись. — Ты обещал Архипу два бочонка вина, а мне шоколад. Я помню.
— Будет тебе шоколад. Степан, — крикнул я, — ты заказал из города ящик шоколада?
Тот выскочил на крыльцо с ошарашенным лицом и хотел было возразить, но моя пантомима с подмигивающим глазом видать нашла отклик в его сознании. Он сделал крайне задумчивый вид, потом степенно кивнул и выдал:
— Конечно, Андрей Петрович, с прошлой оказией и отправил.
— Вот и молодец! Смотри, чтоб все привезли как я и просил!
— А вино заказал? — тут же подхватил Архип.
— И этот туда же… — буркнул я. — Заказал. Да, Степан? — крикнул я вслед уходящему управляющему. Давай, не отвлекаемся, Архип!
Мы стояли над этим деревянно-железным монстром, и я понимал: мы собрали ноги. Сердце бьётся, ноги есть. Осталось научить это чудовище ходить.
— Завтра монтаж, — скомандовал я, баюкая обожженную руку. — Готовьтесь, мужики. Завтра мы либо поедем, либо будем выглядеть самыми большими идиотами в Российской Империи.
Архип сплюнул через плечо.
— Тьфу на тебя. Поедем. Куда она денется с такой-то обувкой? Ей теперь сам чёрт не брат.
Гусеница лежала на снегу, черная, зубастая, готовая жрать версты. И я верил Архипу. Это было не изящное инженерное решение. Это была грубая сила, пропитанная маслом и волей. Как и всё, что мы здесь делали.
* * *
Звук был коротким и слегка хрустящим. Так ломается кость, когда в неё попадает пуля. Или так ломается жизнь, когда удача поворачивается к тебе своей костлявой задницей.
— Ох, ё… — испуганный возглас разрезал наступившую тишину.
Мы стояли вокруг «зверя», как хирурги вокруг пациента на столе. Яков, Архип, Анна и Сенька — молодой артельщик, которого мы приставили «подай-принеси». Именно Сенька держал примитивный рычаг, подпирающий ведущую звездочку — массивное чугунное колесо с зубьями, которое должно было передавать крутящий момент на цепь. Деталь уникальную. Деталь, которую мы отливали двое суток, портя форму за формой.
Сенька устал. Мы все устали. Его руки, скользкие от масла, просто разжались.
Звездочка рухнула на каменный пол цеха. Угол удара был самым неудачным из всех возможных — прямо на зуб.
Хрясь.
Зуб отлетел в сторону, звякнув о наковальню, как насмешка судьбы.
В цеху стало так тихо, что я слышал, как шипит остывающий шлак в углу. Сенька побелел, вжимая голову в плечи. Он ждал удара. Ждал крика. Ждал, что барин сейчас схватит дрын и перешибет ему хребет.
А я не мог даже вздохнуть.
Я смотрел на отломанный кусок чугуна и в голове у меня щелкал проклятый калькулятор.
Новая отливка — это форма. Форма — это день. Плавка — еще ночь. Остывание, обработка — еще сутки. Итого: два, а то и три дня задержки.
Три дня.
Уголь кончится послезавтра. Полностью. Котлы встанут. Лазарет остынет. Люди начнут мерзнуть.
Из-за одного скользкого пальца. Из-за одного гребаного закона гравитации.
Я почувствовал, как к горлу подкатывает горячая, черная волна ярости. Она была страшнее всего, что я испытывал раньше. Хотелось взять молот и разнести этот цех. Хотелось выть. Хотелось уничтожить этого артельщика, который сейчас трясся как осиновый лист.
Глаза заволокло красной пеленой. В висках стучало: «Конец. Мы сдохнем. Все зря».
— Андрей Петрович… — прохрипел Архип, делая шаг ко мне, словно собирался закрыть собой парня. — Он не нарочно… Умаялся малец…
Я медленно поднял на него глаза. Наверное, взгляд у меня был страшный, потому что кузнец — мужик, который мог голыми руками гнуть подковы — отшатнулся.
Я не сказал ни слова. Если бы я открыл рот, оттуда вырвался бы такой поток мата и ненависти, что я бы навсегда перестал быть для них человеком. Я бы стал зверем.
Я развернулся на каблуках и, сшибая плечом косяк, вылетел из цеха в ночь.
* * *
За задней стеной кузницы было темно и холодно. Ветер швырнул мне в лицо горсть колючего снега, но я даже не поморщился. Внутри меня полыхал такой пожар, что мне было жарко.
Я дошел до поленницы, с размаху ударил кулаком по шершавому бревну. Костяшки ободрало, боль отрезвила на секунду, но не успокоила.
— Сука! — выдохнул я в небо. — Тварина! За что⁈
