Но выбора не было. Либо мы тратим топливо, на транспорт, чтобы потом то самое топливо возить, либо же бережем его, впахивая как проклятые на его доставке.
Инвестиции, мать их.
— Илья Петрович! — рявкнул я, входя под навес литейки. — Зови смену! Раздуваем!
Старый мастер, переманенный с Невьянского завода, посмотрел на меня как на умалишенного.
— Андрей Петрович, так ведь… угля ж мало. Архип сказывал — беречь.
— К черту беречь! — я ударил кулаком по холодному кирпичу печи. — Мне нужен металл, Илья! Мне нужен выход, как при полной загрузке! Мы не просто плавим, мы варим сталь для «зверя». Сыпь антрацит! Не жалей! Если через сутки у меня не будет проката — мы все тут превратимся в ледяные статуи.
Это был ва-банк. Я бросал в топку стратегический запас, надеясь, что ставка сыграет.
Работа закипела. Гудение вентилятора, раздувающего «спящего дракона», стало ритмом нашей жизни. Искры полетели в серое небо, смешиваясь со снежинками. Мы начали плавку.
Но котел — это полбеды. Герметичность. Вот где дьявол кроется.
Двадцать первый век избаловал нас паронитом, термостойким силиконом и медными кольцами любых диаметров. Здесь же, в девятнадцатом, стык трубы с коллектором уплотняли пенькой с суриком, а это держало давление до первого серьезного перегрева.
— Прокладки, — бормотал я, носясь по лагерю как ужаленный. — Мне нужна мягкая медь. Отожженная медь. Много меди!
Я собрал свою «зондеркоманду» мародеров — Игната, Сеньку и еще пару шустрых парней.
— Задача простая, — сказал я им, стоя посреди двора. — Мы идем шерстить всё. Каждый сарай, каждый заброшенный угол, каждый сундук. Ищем медь. Листовую, трубную — плевать. Тащите всё, что не прибито. А что прибито — отрывайте и тащите.
Мы перевернули лагерь вверх дном. Вскрывали старые ящики, оставшиеся еще от Рябова, лезли на чердаки, где десятилетиями копился хлам.
— Андрей Петрович! — окликнул Сенька из дальнего угла «мертвого склада», где мы сваливали совсем уж безнадежный лом. — Глянь-ка, чего нашел!
Я, чихая от пыли, пролез через завалы дырявых ведер и сломанных колес.
В углу, под грудой гнилой рогожи, тускло блестел огромный, помятый бок.
— Мать честная… — выдохнул Игнат, крестясь. — Это ж куб! Перегонный!
Это был он. Памятник человеческой жажде веселья. Огромный медный чан с остатками змеевика, на котором, судя по нагару, гнали первач еще при царе Горохе. Медь толстая, добротная, хоть и позеленевшая от времени.
— Да тут больше пуда меди! — Сенька аж пританцовывал. — Только это… Андрей Петрович, грех же. Аппарат портить.
— Грех — это когда без нужды, — усмехнулся я, доставая нож и царапая патину. Под зеленью блеснул чистый красноватый металл. — А у нас нужда.
— Кощунство, — вздохнул Игнат, но в глазах плясали бесенята. — Такую вещь — на прокладки…
— Режь, Игнат. Представь, что мы совершаем обряд экзорцизма. Изгоняем зеленого змия, чтобы вселить дух пара. Эта медь идеально пойдет на фланцы и уплотнения цилиндров. Мягкая, пластичная. То, что доктор прописал.
Мы тащили этот куб в цех, как трофейного вепря. Мужики провожали нас скорбными взглядами, понимая, что самогоноварение на «Лисьем хвосте» закончилась, не успев начаться. Но медь пошла в дело.
В цеху творилось безумие.
Это больше не было похоже на мастерскую. Это была преисподняя, где грешники отрабатывали карму ударным трудом. Дым стоял коромыслом. Вагранка выла, выплевывая жидкий огонь. Архип, черный как чёрт, орал матом, который перекрывал грохот пневматического молота (да-да, мы и его приспособили, подключив к приводу паровой машины).
Люди работали как заведенные. Я видел, как усталость сменяется какой-то истеричной, звенящей энергией. Это бывает на фронте перед атакой. Когда страх исчезает, остается только цель.
Мы с Игнатам рубили медный куб на полосы. Архип формовал листы для котла. Аня… Аня была везде. Она с чертежами в руках бегала от горна к токарному станку, периодически что то объясняя и споря с мастерами.
Но оставалась главная проблема. Гусеницы.
Чертежи были красивые, но металла не хватало катастрофически. Если мы сделаем траки целиком из стали, они будут весить столько, что машина провалится до центра Земли. Да и не хватит нам железа, даже с учетом ночной плавки.
Я стоял над верстаком, вертя в руках тяжелый стальной трак, который Архип вылил «на пробу». Хороший, надежный. Но тяжелый, зараза.
— Не потянет, — пробормотал я. — Разорвет цепь.
Взгляд упал на кучу дубовых чурбаков, заготовленных для хозяйственных нужд. Дуб. Текстура плотная, тяжелый. Как раз то, что нужно.
— Эврика! — хлопнул я себя по лбу. — Архип! Брось молот!
Кузнец подошел, тяжело дыша.
— Чего еще, Петрович?
— Траки. Мы не будем делать их железными.
— Из соломы сплетем? — огрызнулся он.
— Из дуба, — парировал я.
Я схватил уголек и начал чертить прямо на верстаке, поверх копоти.
— Смотри. Основа — дубовая плаха. Толстая, вершка в два. Она держит вес. Она не мёрзнет, снег к ней не липнет так, как к железу. А железо пустим только по краям — окантовку. И грунтозацепы — стальные скобы.
— Хм… — Архип прищурился. — Дерево внутри, железо снаружи?
— Именно! Композит, мать его! Вес снижаем втрое! Железа экономим пудов сорок! А прочность… дуб на сжатие держит как бетон. Главное — в металл его заковать, чтобы не кололся.
Архип почесал лысину, оставляя на ней сажный след.
— Деревянные башмаки… А что? Может и сдюжит. Санные полозья же делаем с подрезом. Давай пробовать. Зови плотников, пусть плахи тешут, а мы скобы нагнем. Ободное железо еще осталось.
И работа закрутилась с новой силой.
Визжали пилы, вгрызаясь в дуб. Звенел металл, обнимая дерево раскаленными полосами. Запах паленой древесины (когда набивали горячее железо на дуб) смешивался с запахом каленого металла.
Я потерял счет времени. День за окном сменялся ночью, потом, кажется, снова наступало серое утро. Я спал урывками, по двадцать минут, прислонившись к стене цеха, под грохот молотов, который стал для меня колыбельной.
Мы были одержимы. Идея «парового зверя» перестала быть просто инженерной задачей. Она стала вызовом. Вызовом природе, а возможно даже самому дьяволу. Мы строили Ковчег, который должен вывезти нас из ледяного плена.
К концу вторых суток я уже едва держался на ногах. Руки были в ссадинах и ожогах, лицо покрыто коркой копоти, которую не брало даже мыло. Горло саднило от дыма и команд.
Я вышел из цеха, чтобы глотнуть морозного воздуха. Тишина ночи оглушила после цехового грохота. Звезды висели низко, колючие и равнодушные.
Пошатываясь, я добрел до своей конторы. Ноги гудели, спина не разгибалась. Хотелось просто упасть лицом в подушку и выключиться.
Я толкнул дверь. Тепло печки обняло меня, как пуховое одеяло.
На столе, среди вороха чертежей и огарышей свечей, стояла большая глиняная кружка, накрытая блюдцем. А рядом белел клочок бумаги.
Я подошел, стянул варежки зубами (руки не слушались). Поднял блюдце.
В лицо ударил аромат меда, трав и пряностей. Сбитень. Горячий, густой сбитень.
Я взял бумажку. Почерк был летящим, с острыми росчерками.
«Железо гнётся, Андрей. А ты — нет. Пей, пока горячо. Мы сможем. А.»
Всего пара строк. Никакой лирики, никаких признаний. Но в этот момент этот клочок бумаги весил для меня больше, чем все патенты мира.
Я сделал глоток. Горячая, сладкая волна прокатилась по пищеводу, взрываясь теплом в желудке. Усталость никуда не делась, но она перестала быть свинцовой. Она стала… осмысленной.
— Сможем, Аня, — прошептал я в тишину комнаты, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Куда мы денемся. Мы же русские инженеры. Мы и на деревянных гусеницах в рай въедем.
* * *
Посреди расчищенной площадки нашего цеха, на козлах, возвышалось «сердце» будущего зверя. Котел. Мы сварили его из того, что было, скрестив бульдога с носорогом: прокат, медные заплатки из самогонного куба и километры нервов. Он был уродлив, черен от графитовой смазки и пугающе огромен.
