Хонт-Торум лично стоял на возвышении и наблюдал, как мои сани наполняются черным золотом.
Игнат и Фома работали как проклятые, грузя крупные куски в сани, разбивая пласт. Воины вождя подтаскивали глыбы, помогали увязывать рогожу.
Когда трое саней осели почти до самых полозьев под тяжестью антрацита, я дал команду «стоп».
Лошади тревожно фыркали, косясь на груз. Это был предел. Еще пуд — и они не сдвинут этот воз с места, даже по «пути ручья».
— Спасибо, брат, — я подошел к Хонт-Торуму, протягивая руку для прощания. — Ты спас моих людей. Твой огонь будет гореть в моих печах.
Старик крепко сжал мою ладонь. Его рукопожатие было сухим и жестким, как коряга.
— Пусть горит, — кивнул он. — Красная тряпка понравилась моей жене. Соль понравилась мне. Хороший обмен. Приходи еще, Огненный Шаман. Когда нужно — тогда и приходи.
Обратный путь мы проделали в два раза быстрее, чем дорога сюда. Вогульский «путь ручья» действительно оказался чудом логистики: по замерзшему руслу, где ветер вылизал наст до твердости асфальта, сани шли легко, почти не проваливаясь.
Но это все равно была каторга. Мы шли на лыжах рядом с лошадьми, подталкивая сани на подъемах, срывая спины, глотая морозный воздух. Каждый пуд угля давался с боем. Мои мышцы ныли, пот застывал ледяной коркой под одеждой, но внутри горел азарт.
Мы везли не просто уголь. Мы везли жизнь.
Когда мы вывалились из леса к воротам «Лисьего хвоста», солнце уже касалось верхушек елей.
Часовые на вышках закричали, увидев нас. Ворота распахнулись.
Архип встретил нас у самой котельной. Он стоял черный от сажи, злой, уставший, как собака. В глазах читалось отчаяние — я знал, что они сжигали последние крохи, разбирая старые заборы и сараи, лишь бы не остановить давление.
— Андрей Петрович! — гаркнул он, подбегая к головным саням. — Живые! Господи!
Он заглянул в сани.
Увидел черные, маслянистые глыбы, укрытые рогожей.
Схватил кусок. Сжал в огромном кулаке, словно проверяя, не сон ли это.
— Антрацит… — выдохнул он, и голос его дрогнул, дав петуха. — Жирный… Тяжелый…
Он поднял на меня глаза, в которых стояли слезы.
— Дошли… Дошли-таки, черти!
— Грузи, Архип! — сказал я, спрыгивая с саней и чувствуя, как ноги подгибаются от усталости. — В топку его! Дай жару! Пусть машины пожрут настоящего мяса, а не соломы!
Через час труба котельной выплюнула густой, черный клуб дыма. Паровик, до этого вяло сипевший, вдруг загудел басовито, мощно, набирая обороты. Тепло побежало по трубам в лазарет, в бараки, в школу.
Лагерь оживал. Мы выиграли этот раунд.
Вечером, сидя в конторе и грея руки о кружку с кипятком, я смотрел на огонь в печи. Степан, счастливый, подбивал итоги, что-то черкая в своей амбарной книге. Анна спала рядом на лавке, укрытая моим тулупом.
— Семьдесят пудов привезли, Андрей Петрович, — благоговейно сообщил Степан. — На неделю хватит, если экономно. А там можно еще ходку сделать.
Я смотрел на пламя и не улыбался.
Семьдесят пудов. Три воза. Неделя жизни.
А потом — снова в тайгу. Снова рвать жилы лошадям, ломать спины людям, рисковать на морозе.
Это не решение. Это заплатка.
Вогулы дали нам доступ к неисчерпаемому источнику энергии. Угля там — на сто лет вперед. Хватит на домны, на паровозы, на отопление целого города.
Но между нами и этим углем — сорок верст тайги и глубокого снега.
На санях мы промышленность не построим. На лошадиных хребтах индустриализацию не вытянешь.
Я сделал глоток. Вода была горячей, но мысли — холодными и ясными.
— Степан, — тихо сказал я.
— А?
— Сани — это тупик. Мы не навозимся. Нам нужен прорыв.
— Какой прорыв, Андрей Петрович? Дорогу мостить? Так зима…
— Нет, не дорогу. — Я поставил кружку на стол. Звук получился глухим, весомым. — Нам нужно то, что сожрет расстояния. То, что будет нести сотни пудов за раз, не уставая и не требуя овса.
В моей голове уже крутились чертежи. Рельсы. Узкоколейка. Или… для начала… локомобиль на гусеничном ходу? Или канатная дорога?
Я пока не знал, как именно. Но я точно знал одно: эра гужевого транспорта для «Империи Воронова» закончилась сегодня. Мы либо построим транспортную артерию из железа и пара, либо захлебнемся в собственном успехе.
* * *
На рассвете ворота лагеря снова распахнулись, выпуская пар изо ртов людей и лошадей.
Я стоял на вышке, плотнее кутаясь в тулуп, и смотрел, как серая змея обоза вползает в белое безмолвие леса. Фома, назначенный старшим, махнул мне рукой, поправляя лямку карабина. За ним тянулись сани — пустые, легкие пока что. Рядом с ними, проваливаясь в снег, шли артельщики. Двадцать крепких мужиков, сменяя друг друга, уходили в ледяной ад.
Это была уже вторая ходка.
«Карусель смерти», — пронеслось в голове.
Моя логистика сейчас напоминала тришкин кафтан. Мы отправляли людей, чтобы привезти уголь. Уголь сгорал, чтобы согреть этих людей и натопить баню, когда они вернутся полуживыми. КПД паровоза, который топит сам себя на ходу. Угля хватало ровно на неделю работы в щадящем режиме. Чтобы жить, а не выживать, обозы должны идти непрерывным потоком. Одна бригада уходит, вторая грузит, третья возвращается.
Челночный бег на сорок верст по пересеченной местности в минус тридцать.
— Долго они так не выдержат, Андрей Петрович, — раздался снизу глухой голос Архипа. Кузнец стоял у подножия лестницы, вытирая промасленной ветошью руки. — Лошади падут. А за ними и мужики сломаются. Не дело это — пуп рвать.
— Знаю, Архип, — я сплюнул вниз. Слюна замерзла, едва коснулась земли. — Знаю. Потому и думаю.
Я спустился. В механическом цеху, превращенном в лабораторию, Раевский колдовал над медными катушками и банками с кислотой — он спешил выполнить мое задание по «государеву заказу». Там пахло будущим: озоном и электричеством. А здесь, на улице, пахло прошлым: навозом и дымом.
Мне нужно было соединить эти два мира. Срочно. «Вчера».
Я заперся в своей конторе, подкинул в печурку остатки драгоценного антрацита — последние крохи из первой партии — и разложил на столе карту.
Сорок вёрст.
Это смешно для двадцать первого века. Полчаса езды на джипе. Двадцать минут на снегоходе.
Для девятнадцатого века, зимой, в тайге — это экспедиция. Это подвиг. Иногда приговор.
Я уставился на извилистую линию, которую начертил карандашом, повторяя маршрут Фомы. Ручей, перевал, снова лес.
— Думай, Воронов, — прошептал я себе под нос, постукивая циркулем по столешнице. — Ты инженер или кто? Ты водил вездеходы по тундре. Ты знаешь, как работает ДВС, гидравлика, пневматика. У тебя есть знания трех столетий. Неужели ты не придумаешь, как перетащить кучу камней из точки А в точку Б?
Варианты начали всплывать в голове, как карты в пасьянсе.
Вариант первый. Классика цивилизации. Железная дорога.
Узкоколейка. «Декавилька». Мечта любого промышленника.
Я закрыл глаза, представляя. Ровные рельсы, уходящие в перспективу. Маленький, юркий паровозик — «кукушка» — тянет за собой вереницу вагонеток. Стучат колеса, дым валит, груз идет тоннами. Красота. Эффективность.
И тут же картинка покрылась трещинами реальности.
Чтобы построить сорок километров полотна, мне нужно вырубить просеку. Выкорчевать пни. В мерзлой земле, которая сейчас тверже гранита. Нужно выровнять насыпь. Нужны тысячи шпал. И, главное, рельсы.
Я посмотрел на свои руки. Металл у нас был. Но катать рельсы? Даже самые примитивные, уголковые или полосовые? Нашей маленькой домны и кустарного прокатного стана не хватит. Мы будем строить эту дорогу год. А уголь нужен сейчас.
Плюс снег. Железную дорогу надо чистить. После каждого снегопада мне придется выгонять всю артель с лопатами, чтобы откопать пути.
— Отпадает, — вслух произнес я, перечеркивая воображаемую линию на карте. — Дорого. Долго. Мы сдохнем от холода раньше, чем забьем последний костыль.
