Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

А вот если она переберется в Россию… Тут могли открыться весьма интересные геополитические варианты. Но нужна ли эта амбициозная, интригующая француженка здесь, в Москве? Во Франции — нет. В России? Да. Первый салон, первая светская львица. Такие вот раздражители для ретроградной части русского общества сейчас нужны.

— Я подумаю над тем, что могу вам предложить, — наконец, нарушил я повисшую тишину. Голос мой был сух и деловит. — Но у меня есть главное и нерушимое условие. Вы никогда, ни при каких обстоятельствах не расскажете мальчику о том, что являетесь его биологической матерью. Он будет знать лишь то, что он приемный. Этого факта я от него скрывать не стану. Но вот кто его настоящие родители — думаю, это знание не пойдет на пользу никому. Вы согласны?

Я пристально посмотрел в лицо женщины, отмечая про себя забавную, почти трогательную деталь — на ее длинных, загнутых ресницах осел и искрился на солнце пушистый морозный иней.

Марысенька нахмурила тонкие брови. Было видно, как в ее красивой голове с бешеной скоростью крутятся шестеренки расчета.

— Я подумаю, — медленно, взвешивая каждое слово, ответила бывшая королева Речи Посполитой. — А пока… с вами очень хотят поговорить, господин Стрельчин.

Да, предстоял еще один разговор. И я был к нему готов. Враг мой… иди сюда, поговорим!

Глава 5

Юг Курляндии.

22 декабря 1684 года.

Мария Казимира сделала шаг в сторону, освобождая обзор, и кивнула в направлении закутанной в темный плащ фигуры, неподвижно застывшей на фоне белого снега. Иезуит ждал своей очереди на переговоры со мной. Надо же! Заморочились, примчались.

Оставив Марию-Казимиру наедине с ее тяжелыми раздумьями, я развернулся и, хрустя промерзшим снегом, сделал несколько шагов навстречу закутанной в темный плащ фигуре. Иезуит повернулся. И было видно, по тому, как переминал ногами, что нервничает.

То, что это был именно он, не вызывало уже никаких сомнений. Передо мной стоял невысокий, внешне абсолютно невзрачный, серый человек. В толпе такого не заметишь, пройдешь мимо. Но его глаза выдавали всё. Таким тяжелым, сканирующим, просвечивающим словно рентгеновский луч взглядом мог смотреть только тот, кто собаку съел на дворцовых интригах, тайных операциях и безжалостном препарировании человеческих душ.

Впрочем, глубоко внутри я злорадно усмехнулся: иезуиты со мной всё-таки крупно просчитались. Они не учли слишком много факторов, пытаясь предугадать, как именно я себя поведу. Их аналитика дала сбой. Никакие методы ранее не возымели результата. Я все еще независим.

— Как я понимаю, имею сомнительную честь говорить лично с генералом ордена иезуитов в Речи Посполитой? — сухо поинтересовался я, останавливаясь в двух шагах от него. — Вы хотели убить меня. Вы… Впрочем, зачем сотрясать воздух. Говорите!

— Кто вы такой, пан Стрельчин? — проигнорировав мой вопрос, ровным, лишенным эмоций голосом спросил он.

— Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, — с усмешкой парировал я.

Слова вылетели раньше, чем я успел прикусить язык. Это был какой-то дурной, адреналиновый кураж. Я тут же мысленно чертыхнулся, начав лихорадочно соображать: а где еще, кроме как в «Мастере и Маргарите» Булгакова или в «Фаусте» Гёте из уст Мефистофеля, дьявола, могла прозвучать эта знаменитая фраза? В моем времени это классика, а здесь? Если эти фанатики-инквизиторы воспримут мои слова буквально и начнут ассоциировать меня с дьяволом, то на меня откроется совершенно иная охота. Священная. От которой я, при всем своем арсенале и людях, могу и не отбиться.

— Весьма странно вы представляетесь, пан Стрельчин, — ни один мускул не дрогнул на лице иезуита. — Но могу признаться, что просчитать вас мне так и не удалось. Как и ваше влияние на русского царя, на всю Московию.

— Моя страна называется Россия! Имейте такт и разум, если хотите продолжать разговор, именно так именовать великую державу русскую! — сказал я.

Мы говорили на безупречном немецком. И этот, казалось бы, незначительный факт лишний раз доказывал: этот невзрачный человек знает обо мне куда больше, чем, к моему огромному сожалению, я о нем. Действительно, из всех европейских языков, подвластных мне в этом времени (естественно, после родного русского), немецкий для меня был наиболее предпочтителен. И Нарушевич это прекрасно знал.

— А может, мы всё-таки отбросим лишние темы и перейдем ближе к делу? — я решил жестко сломать их любимый формат бесед. — Я прекрасно знаю, что вы, иезуиты, склонны к витиеватости. Любите недоговаривать, плести словесные кружева, общаться намеками и напускать вокруг себя дешевый ореол таинственности. Но, если позволите, я чертовски спешу. Знаете ли, Россия нынче в состоянии тяжелой войны со Швецией. И я хотел бы поскорее вернуться, чтобы помочь своему Отечеству и своему государю, а не морозить ноги в польских снегах.

— Хорошо. Как изволите, — иезуит слегка склонил голову, принимая правила игры. — Первое. Вы немедленно объявляете, что прекращаете охоту на братьев нашего ордена. Если хотите потешить свою гордыню, то знайте: лично я пережил уже два покушения. И оба случились буквально за последние полгода. А некоторые наши священники, даже не будучи членами ордена иезуитов, подобных покушений не пережили. И, судя по всему, именно вы продолжаете щедро оплачивать эту кровь.

— Переходите ко второму требованию, Нарушевич. Не теряйте время на словоблудие и проповеди, — холодно оборвал я его, видя, что старик уже набрал в грудь воздуха для долгой обличительной речи.

Я глянул в сторону, где, зябко кутаясь в меха, топталась пришедшая в себя королева. Она тоже ждала своей очереди снова поговорить со мной. Не наговорилась… Или приняла решение?

Странно всё это. Пригнать сюда целый регулярный полк с кавалерией ради одной беседы… Хотя, если подумать, Нарушевич прав: я бы ни за что не остановил свой конвой, узнав, что впереди маячит жалкая полусотня или сотня перехватчиков. Мы бы просто смяли их и пошли дальше. Значит, для своих умных врагов — таких, как этот стоящий передо мной интриган — я постепенно становлюсь пугающе предсказуемым в своей тактике. И с этим нужно что-то делать.

— Как будет угодно. Второе, — глаза генерала сузились. — Вы не будете чинить препятствий тому, чтобы наш Орден занялся делом образования и просвещения в России.

— Зачем вам это? — я искренне рассмеялся, выдыхая пар в морозный воздух. — Вам же никто и никогда не позволит преподавать в России католицизм. Вас на вилы поднимут быстрее, чем вы успеете перекреститься.

— Но мы действительно лишь сеем разумное, доброе и просвещенное, — Нарушевич даже глаза к пасмурному небу закатил, изображая оскорбленную добродетель и высшую степень пафоса.

— Если вы продолжите держать меня за идиота и разговаривать со мной в подобном тоне, я считаю нашу беседу оконченной, — мой голос наполнился металлом, и улыбка мгновенно исчезла с лица. — Я прекрасно понимаю вашу стратегию, Нарушевич. Я знаю, что не только через прямую религию можно ломать государства и влиять на подрастающее поколение.

Я сделал шаг вперед, нависая над генералом.

— Вам и не нужно сразу обращать их в католичество. Достаточно просто изящно вложить в неокрепшие умы юной русской элиты сладкое свободолюбие, ядовитое вольнодумство и парочку ошибочных, разрушительных идеалов. И тогда в скором времени вы получите Россию, которая если и не вспыхнет бунтом сразу, то начнет гнить изнутри. Вы играете вдолгую. И, если не в этом поколении вы заберете Россию, так в следующем. Или через одно. Если вы даже сейчас будете вести себя тише воды и ниже травы, вы воспитаете тех людей, которые в будущем позволят вам воспитывать уже их детей — но с куда большей симпатией к Папе Римскому и всему, что связано с западным влиянием. Ваше оружие — не крест. Ваше оружие — отравленные знания.

Я сделал паузу, с мрачным удовлетворением глядя на явно опешившего, внезапно побледневшего Нарушевича. Мой удар попал точно в цель. Неужели эти рясоносные кукловоды всерьез верили, что их якобы благие намерения останутся для всех неразгаданной тайной за семью печатями?