Великий реформатор (СИ) - Старый Денис

Петр брезгливо скривился, словно откусил лимон, и отвернулся от дыбы. Он не хотел принимать то, что сам же и решил назначить де Круа командующим. Что уже пора бы за свои действия отвечать самостоятельно, а не искать виновных. Нет, на это царя пока не хватало.

Он подвергся влиянию Базылевича, так как начинал доверять ему, словно бы Алоиз стал Стрельчиным. И вот… Ошибка.

— Что скажешь, Федор Юрьевич? — обратился юный царь к стоящему неподалеку главе Тайного приказа, еще не ставшему князем-кесарем Ромодановскому.

Но, судя по всему, Федор Юрьевич был на пути того, чтобы скоро считаться вторым человеком после государя. Петр уже выделял его.

— Думаю, Ваше Величество, что наставник ваш не так уж и глубинно виновен, скорее, по недомыслию в блуд впал, — глухо, как из бочки, отозвался Ромодановский, сверля истерзанного пленника тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. — Я бы, конечно, более не стал его подпускать к вашей особе на пушечный выстрел. Хотя тут не мешало бы еще и мнение господина Стрельчина спросить. Но и отпускать его куда-либо на все четыре стороны, или того пуще — жизни лишать, тоже не стал бы. Нам до смерти не хватает грамотных наставников на Руси. Вот пусть бы и научал недорослей. Но только в стороне. А еще лучше — сослать его на Урал. А то жаловался мне давеча промышленник наш, Никитка Антуфьев, что уже три завода железоделательных там открыл, а никто ему, сиротинушке, не помогает — ни казны не шлют, ни войска для охраны не дают, ни наставников…

— Пусть не прибедняется, Антуфьев сын Демидов! Знаю я его, Стрельчин рассказывал, да и Матвеев тоже, — резко оборвал его государь, и в голосе подростка вдруг лязгнул металл. Петр Алексеевич гневно нахмурил брови. — Ему Русское Компанейство выдало столько всего, сколько я из государевой казны ни в жизнь бы не отсыпал. А он, как то хитрое, доброе теля, двух мамок разом сосать хочет: и из Компанейства выгоду заиметь, и из державы тянуть. Не бывать этому!

Петр заложил руки за спину и зашагал по каменному полу пыточной, обдумывая, что же действительно делать с Базылевичем.

Как ни странно, никакой острой личной ненависти к предателю Петр не испытывал. Напротив, его холодный, формирующийся прагматичный ум понимал: перед ним висит очень грамотный, редкий по нынешним временам человек. Да еще и тот, кто, пообщавшись со Стрельчиным, прикоснулся к неким таинствам новых знаний. Убить его — значит выкинуть в выгребную яму ценнейший государственный инструмент.

— Да, Федор Юрьевич… Твоя правда. Пущай едет тогда на Урал, — наконец, вынес приговор Петр, останавливаясь. — Пусть он там и налаживает ремесленные школы. Да и пусть какой-никакой лицей али коллегиум ставит при заводах, чтобы детишек тамошних рудознавцев и мастеровых научать. Тем паче, что много иноземцев сейчас туда на работы уходит, а им, вестимо, своих детишек учить захочется по-европейски. Вот и будет нам чем привлекать на Урал иноземный люд — возможностью обучать чад своих, а после иметь добрый заработок. Ведь мы образованному человеку платить всегда будем больше, чем темному.

Сказав это, Петр Алексеевич подошел к широкой деревянной лохани. Засучив по самые локти расшитые рукава кафтана, он опустил руки в ледяную воду, смывая чужую кровь, набрызгавшую на него в ходе допроса. Вода быстро окрасилась в розовый цвет. Палач Тайного приказа, неслышно выйдя из тени, почтительно подал государю белоснежное, хрустящее полотенце. Петр насухо вытер покрасневшие от холодной воды руки, бросил скомканное полотенце на лавку и решительно шагнул к выходу.

Тяжелая окованная дверь со скрипом отворилась. Петр вышел из подземелья на свежий морозный воздух, следом за ним, грузно ступая, выплыл и Федор Юрьевич Ромодановский.

Русский государь полной грудью жадно вдохнул ледяной ветер, сдувающий смрад подземелья. Прищурился от режущего глаза, невыносимо яркого, искрящегося под солнцем снега. Постоял так несколько секунд, глядя вдаль, а потом не оборачиваясь, тихо, но твердо сказал:

— Родне своей передай, Федор Юрьевич… Скажи, что не со зла я. Словно бы бесы меня попутали, когда обрушился я в гневе на Григория Григорьевича Ромодановского. А всё злые происки да много льстивых языков при дворе. Одного советника послушаешь, так другой смертно обидится. Третьего послушаешь, так вроде бы по их словам и все кругом правы! Но так же не бывает в жизни. Вот и… растерялся я. Ошибку сделал. Оговорил верного человека.

Федор Юрьевич замер на полушаге. Князь стоял не шелохнувшись, будто в ту же секунду замерз и превратился в ледяную глыбу.

Услышать подобные слова… признание неправоты… от этого своенравного подростка? От этого царя, который только что в пыточной показал свой крутой норов и остро заточенные, волчьи зубы? Это стоило неимоверно дорого. Царь, публично признающий свою ошибку перед подданным — это ломало все привычные устои Московского царства.

Ромодановский, несмотря на то, что был глубоко умудренным жизнью мужем, пролившим реки крови в застенках, просто не мог предположить, как подобает себя вести в такой беспрецедентной ситуации. Он лишь молча, низко склонил голову, пряча потрясенный взгляд.

Петр же, словно сбросив с плеч невидимую тяжесть, не стал дожидаться ответа. Он сунул руку за пазуху кафтана, достал сложенное письмо, присланное накануне Глебовым, развернул его на морозном ветру и, хмурясь, еще раз вчитался в неровные строчки.

— Де Круа вступил в сговор с австрийцами, желающими ослабления России. Прилагается положенный на бумагу разговор…

От автора:

Атмосфера Смуты. Начало 17-го века! Клубок интриг и битва за престол. Татары, немцы, ляхи, бояре. Сильный герой проходит путь от гонца до господаря.

Цикл из 12-и томов, в процессе.

✅ Скидки на все тома

✅ 1-й том здесь — https://author.today/reader/464355/4328843

Глава 6

Рядом со Псковом.

8 января 1685 года.

— Вот он! — едва слышно, одним одними губами выдохнул Глеб. Его рука в белой рукавице коротко указала на Южные ворота псковского Кремля.

Я тут же прильнул заледеневшим глазом к окуляру подзорной трубы, смахивая с медного ободка колючий иней. Двое суток. Двое бесконечных суток мы лежали в снегу, сливаясь с сугробами в своих белых маскировочных балахонах, сжимая в окоченевших руках промерзшее железо штуцеров.

И вот, наконец, наше терпение было вознаграждено сомнительной радостью лицезреть шведского командующего собственной персоной.

«Язык» — болтливый шведский офицер, которого мои бойцы спеленали сразу по нашему подходу к Пскову — не соврал. В последнее время Горн изрядно осмелел. Если в первые дни после взятия Пскова он трусливо сидел за толстыми стенами Кремля, потворствуя бесчинствам своих солдат, теша себя сомнительными, на грани сумасшествия развлечениями, то теперь, по всей видимости, шведскому фельдмаршалу стало скучно. Он начал совершать конные выезды.

В окуляре трубки четко обрисовалась кавалькада. Пять десятков элитных шведских кавалеристов выкатились из ворот. Они шли плотно, грамотно взяв охраняемое лицо — эту надменную скотину Горна — в классическую «коробочку». Отряд неспешным шагом направился в сторону Псковского посада.

— Кого эта тварь еще хочет там увидеть? — зло, сквозь стиснутые до скрежета зубы, прошипел я. — Уже всех же выгнал.

То, что происходило на посаде, было сущим геноцидом. Я прекрасно отдавал себе отчет, что семнадцатый век не изобилует гуманизмом, здесь жгут города и вырезают гарнизоны. Но то, что шведы сотворили в Пскове, было за гранью даже для этого жестокого времени.

Людей, как рабочий скот, согнали в огромные загоны под открытым небом. Гетто. Настоящий концентрационный лагерь семнадцатого столетия. Морозы в эти дни стояли лютые — мой внутренний барометр показывал минус пятнадцать, а то и ниже. Ветер с реки Великой пробирал до костей. И максимум, что разрешалось псковичам в этих загонах — это жечь костры из бревен собственных домов. Каждое утро их под конвоем гоняли на каторжные работы: они своими же руками разбирали родной город на дрова для шведских печей. Ну и для себя немного.