Корсаков. Тетралогия (СИ) - Кощеев Владимир

Трогать целителя, который к тому же сын главы корпуса целителей, друг наследницы престола и буквально на днях был награждён графским титулом за спасение её императорского высочества? Ну, совет Лопухиных, конечно, может попробовать, но кончится это для них плачевно. А ведь им ещё власть делить, а значит, так или иначе враждовать друг с другом.

Так что не думаю, что кто‑то так лихо подставится. Ведь на него остальные члены совета спихнут всю вину, лишь бы поделить новую долю.

Застегнув китель, я поправил волосы и двинулся на выход. Особняк ещё спал, однако дежурная горничная уже ждала меня с бумажным стаканчиком кофе.

– Ваше сиятельство, – с поклоном вручила мне напиток она.

– Спасибо, – кивнул я.

Было заметно, что наши люди искренне радуются успеху рода Корсаковых. И произносят «ваше сиятельство» с гордостью. Да, конечно, вместе с нами приподнялся и их собственный престиж, и жалованье, ведь графские служащие по определению должны получать больше, чем просто дворянские, но дело‑то в человеческом отношении в первую очередь. Большинство из тех, кто служит у нас в особняке – это те же самые люди, кто прошёл с Анастасией Александровой через темнейшие для Корсаковых времена. И теперь, видя, что всё, наконец, налаживается, они действительно радуются.

И это было чертовски приятно признавать.

Во дворе уже рычал двигателем автомобиль с гербом семьи. Семён кивнул мне и открыл заднюю дверь. Я опустился на сидение, воткнул стаканчик в подставку, достал телефон и ещё раз перечитал сообщение.

Лопухин В. А.: Доброе утро, Иван Владимирович, я жду вас в квартале от нашего дома. Геолокацию прилагаю. Заедем на территорию особняка на нашей машине. В доме я ещё не появлялся со вчера, так что ни у кого не вызовет подозрений моё раннее возвращение .

Корсаков И. В.: Еду .

Семён отпустил тормоз и прибавил газу, лихо выкручивая руль. Машина рывком сорвалась с места, выскочила за ворота и, быстро набирая скорость, понеслась в нужном направлении. Ехать предстояло не слишком близко, так что следовало поторопиться.

Потягивая кофе, я смотрел на медленно просыпающуюся столицу. Конечно, часть населения уже встала и ехала на службу, однако до часа пик было ещё порядочно времени. Так что поток был несущественным, и Семён ловко лавировал между полосами, не снижая скорости.

Телефон завибрировал в руке, привлекая внимание, и я разблокировал аппарат.

Неизвестный номер: Здравствуйте, ваше сиятельство. Вас беспокоит Воронина Вера Дмитриевна, унтер‑офицер жандармерии Москвы .

Память сразу же подкинула картинку со свёрнутой запиской. Надо же, неужели не дождалась, когда я сам напишу, и решила взять быка за рога? Впрочем, я ничего против общения с унтер‑офицером не имел. Да и вряд ли она решила наладить со мной отношения, отличные от рабочих.

Корсаков И. В.: Доброе утро, Вера Дмитриевна .

Собственно, больше писать и не стоило. Дал понять, что на связи, а там пусть сама решается сказать, зачем мне пишет. Время раннее, до начала служебного дня пока ещё далеко, а значит, она либо возвращается с ночного дежурства и написала, чтобы я прочёл, когда проснусь, либо уже выполняет какое‑то поручение.

– До прибытия пять минут, ваше сиятельство, – доложил Семён, сворачивая в нужный квартал. – Вы уверены, что не требуется сопровождения?

– Сам справлюсь, – покачал головой я, после чего немного подумал и добавил: – Но двигатель на всякий случай не глуши. Если вдруг увидишь, что что‑то пошло в особняке Лопухиных не так, ты знаешь, что делать.

Он кивнул.

– Доложу охране и вашей матушке, а потом вламываюсь на территорию и прорываюсь к вам, – сказал он.

– Нет, никаких прорывов, – возразил я. – Просто ставишь машину так, чтобы я мог быстро в неё нырнуть. А потом выжимаем полный газ и едем прямиком к дому, никуда не сворачивая.

Охранник, который переквалифицировался в моего личного слугу ещё в Выборге, кивнул, не став спорить. Он не одарённый, и если полезет под огонь, мне придётся его вытаскивать, а не о себе думать.

Целителя сложно убить, меня вон снайперы никак прикончить не могут, куда там мелкокалиберным автоматам, которыми вооружают охрану в городских особняках. Раньше‑то могли из штуцеров палить, дырявя стены и кроша всех, кто попался пуле на пути. Однако законы поменялись, теперь в черте города строго регламентирован калибр, которым могут быть снабжены охранники.

Иметь тяжёлую военную технику не возбранялось, но только для аристократов, владеющих землёй в собственности. И держать все эти броневики можно лишь за городской чертой, а за каждый случай, когда твоя машина пересечёт границу, последуют жесточайшие штрафы вплоть до полного запрета на владение такой техникой.

Несложно догадаться, что подобное наказание работает прекрасным сдерживающим фактором. Это в столице благородные фамилии вынуждены интриговать, вести подковёрные игры и ни в коем случае не действовать в открытую. Но в той же Сибири, где медведь прокурор, никто возмущаться не станет, если пара родов проведёт между собой маленькую войну. Конечно, если не пострадают простолюдины. А уж какое кровавое месиво замешивается на Аляске, и представлять страшновато.

– Принял, ваше сиятельство, – кивнул Семён и припарковал автомобиль на обочине. – Прибыли.

Я выглянул в окно и сразу же заметил бывшего секунданта Лопухина. В тот раз мы так и не познакомились, однако имя его я узнал. Нас же допрашивали на месте, так что из памяти ещё не выветрилось.

Масленников Филипп Глебович махнул мне рукой, и я выбрался из автомобиля, не забыв прихватить с собой недопитый кофе. Свитский Василия Алексеевича поприветствовал меня рукопожатием.

– Доброе утро, Иван Владимирович, – проговорил он. – Время, конечно, не подходящее, но позвольте поздравить вас с графским титулом.

– Благодарю, Филипп Глебович, – ответил я.

Он провёл меня между домами. Машина Лопухиных была припаркована на параллельной улице. У меня даже мелькнула мысль, что Василий Алексеевич делает так постоянно. Когда на нас с Всеволодом Серафимовичем нападали наёмники, люди Лопухиных тоже были через дом от места действия.

Сам наследник рода не вышел наружу, но через открытую заднюю дверь я его увидел. Масленников сопроводил меня до автомобиля и, кивнув Василию Алексеевичу, закрыл за мной. Лопухин же протянул мне ладонь.

Выглядел он при этом куда лучше, чем при нашем разговоре у корпуса целителей, не иначе, потратил время, чтобы отоспаться в гостях у Масленников – во всяком случае, мы сейчас как раз рядом с их домом находились.

– Спасибо, что откликнулись, Иван Владимирович, – произнёс Лопухин.

– Я целитель, это мой долг, Василий Алексеевич, – произнёс я, отвечая на рукопожатие. – Едем?

Тот кивнул, и машина резво тронулась с места. Я бросил взгляд в окно, наблюдая за тем, как мой собственный автомобиль с Семёном за рулём тронулся параллельным курсом.

– Совет думает, что я всю ночь пил в компании Филиппа Глебовича, – поделился Василий Алексеевич. – Не буду скрывать, мы многое с Масленниковым делали, так что никто и не удивится, что именно у него я решил провести ночь.

Я промолчал, а Лопухин продолжил говорить, не обращая на меня внимание.

– В последнее время нашу семью стали постигать одни неудачи, – поделился он. – Мы с отцом считали, что это просто рядовые трудности. Даже проверяли своих родственников, и ничего не нашли. А теперь эти твари решили, что главу рода можно убить, а меня сбросить со счетов! Мерзкие прихлебатели, возомнившие, будто солнце светит миру из их задниц! Но ничего, как только поставим отца на ноги, я обязательно с каждым из них разберусь.

Я никак не реагировал на его слова, лишь контролировал, чтобы с «императором» не случилось припадка. Он, может быть, и отдохнул сегодня ночью, однако легче ему не стало, состояние Лопухина больше походило на некую форму неконтролируемой одержимости. И я понимал, что его мир в одночасье рухнул, явив свой звериный оскал, но не бросать же его теперь? Сбили с Василия Алексеевича розовые очки, но он это переживёт, если не свихнётся на почве мести и ненависти.