Барин (СИ) - Уленгов Юрий

— Через два дня заеду! — крикнул Сабуров уже из-за ворот. — Жди, Дубравин! И ров углуби, ей-богу!

Колонна скрылась за лесом, пыль осела, и в деревне снова стала тихо — если не считать стука топоров и мата деда Игната, доносившегося от частокола.

Глава 6

Большую часть оставшегося дня я крутил патроны.

Занятие это монотонное, привычное, почти медитативное, как и многие другие, досталось мне ещё от дядьки Фомы, отцовского денщика, который учил меня обращаться с оружием задолго до кадетского корпуса.

Бумага, мерка пороха, пуля, скрутка, загиб — и готово. Бумажный патрон — штука нехитрая, но в бою на вес золота: разорвал зубами, порох — в ствол, пулю следом, шомполом утрамбовал — и готов стрелять. Без патрона перезарядка — это целая история. С пороховницей, с меркой, с рассыпанным порохом и трясущимися руками. С патроном — дело десяти секунд.

Я крутил их на всех — на штуцер, на фузеи, на мушкеты, на поджиги. Руки работали сами, а голова думала о заводике, который завтра предстоит зачищать. И мысли эти были не самыми радостными.

К ночи у меня было три десятка штуцерных патронов, два десятка фузейных, десяток мушкетных и горсть зарядов для поджиг. Козодоевский порох уходил, как вода в песок, и каждый патрон был маленьким укором — каждый выстрел, потраченный завтра, это выстрел, которого не будет при обороне от орды. Но без пороха, который мог бы дать заводик, обороняться будет нечем. Замкнутый круг. Чтобы получить порох, нужно потратить порох… Что ж, значит, будем тратить.

Я зевнул так, что едва не вывихнул челюсть, и, решив, что на сегодня с меня достаточно, отправился спать.

Утро вечера мудренее.

Утром я занялся сбором отряда для зачистки заводика.

Отрывать людей от работ не хотелось — каждый человек был на счету. Каждая пара рук — это лопата на рву, топор на вышечке, пила на бойнице. Но и заводик не зачистится сам, а без заводика не будет пороха, а без пороха все рвы, вышечки и бойницы — не более, чем декорация. Так что вариантов у меня не было.

Собрав у ворот своё ополчение, я внимательно оглядел бойцов.

Григорий стоял чуть в стороне, со штуцером на плече и пистолем за поясом. Молчал, жевал травинку, щурился в сторону леса, и вид у него был такой, будто он собирался на обычную охоту — только дичь другая.

Бывший солдат Егор пришёл с фузеей, которую я ему выдал ещё после мельницы, встал рядом с Григорием, кивнул ему. Тот кивнул в ответ — вот и весь разговор. Суровые мужики лишнего слова зря не потратят.

Приковылял дед Игнат. Его я позвал, потому что старик стрелял метко, не трусил, а матерился так, что мертвяки имели все шансы помереть от стыда ещё до того, как мы до них доберёмся. Особых иллюзий на этот счёт я не питал, но мало ли… В нашей ситуации стоило использовать любые возможности. Дед пришёл с рогатиной, увидел фузею, которую я ему протягивал, крякнул, взвесил в руках, проверил замок и выдал свой вердикт:

— Годная. А рогатину я всё ж прихвачу. Для верности.

Четверо мужиков — двое с большими щитами, наспех сколоченными из толстых досок, двое с длинными вилами — топтались чуть поодаль. Щиты были тяжёлые, неуклюжие, но свою задачу выполнить могли: если мертвяк полезет, пока стрелки перезаряжаются, — удержать его хотя бы на несколько секунд, пока ему не разнесут голову. Мужикам было откровенно страшно, хоть они изо всех сил пытались этого не показывать. Ну, я их понимал. Самому не по себе, несмотря на то что за последнее время опыт в борьбе с мертвяками у меня накопился — будь здоров.

Последним пришёл Петри.

Охотник вызвался добровольцем, и я согласился, почти не думая. Во-первых, мне хотелось посмотреть на егеря в деле, а во-вторых… Когда человек вызывается на зачистку по доброй воле, намного меньше шансов, что он всё бросит и побежит в самый неудобный момент. Насчёт мужиков у меня такой уверенности не было.

Я ожидал увидеть Петри со штуцером или фузеей — егерь, как никак, но он явился со своим луком. Я в этом оружии не разбирался и не мог сказать, насколько тот плох или хорош, но висел он на плече охотника привычно и ладно. На боку — колчан со стрелами, за пояс заткнут топорик… Выглядел охотник спокойно и собранно, будто собрался на прогулку, а не на зачистку занятого живыми мертвецами селитряного заводика.

— Это что? — спросил я, кивнув на лук, после того, как поздоровался с охотником.

— Лук, ваше благородие, — невозмутимо ответил Петри.

— Я вижу, что лук. Ружьё почему не взял?

— Уж простите, ваше благородие, — Петри чуть развёл руками. — Мне с этим сподручнее. С ружьём тоже могу, но только я с малолетства к луку привычен. Ружьё пока перезарядишь, тебя уж и сожрали. Стрелу же наложил — и бей. Пока ружьё зарядишь, я пять стрел выпустить успею.

Я скептически посмотрел на Петри.

— В голову мертвяку попадёшь? С двадцати шагов?

— С пятидесяти попаду, — сказал Петри без хвастовства. Я посмотрел на его спокойное и уверенное лицо — и поверил.

— Ладно, — вздохнул я. — Станешь пока во вторую линию за стрелками, на подстраховку. Если кто-то перезаряжается, а мертвяк лезет — бей.

Петри кивнул и занял место позади Григория.

Я оглядел свой отряд. Четыре стрелка — я, Григорий, Егор, дед Игнат. Один лучник — Петри. Четверо мужиков со щитами и вилами. Девять человек на цельный заводик, в котором засело неизвестно сколько мертвяков. Негусто. Но на мельницу нас ходило меньше, и ничего — управились. Правда, там и помещение было всего-то одно… Но вообще, польза от прироста населения, конечно, налицо. Раньше для такой операции мне пришлось бы снять с работ почти всех мужиков, способных держать оружие, а сейчас вот собрались, а топоры и пилы слышно. Работают.

— Ну, значит, так, — проговорил я, закончив смотр. — Стало быть, идём на заводик. Всё, как на мельнице, за небольшим исключением. Первыми идут щитовики, за ними стрелки. Стреляем только в голову, поодиночке вперёд других не лезем. Если стрелок перезаряжается или мешкает, щитовики держат мертвяков, мужики с вилами их тормозят и задерживают. Если я скажу отходить — отходим, без разговоров. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда идём.

Заводик стоял на отшибе в полуверсте за деревней, на опушке леса. Идти пришлось по раскисшей тропе мимо заброшенных огородов и пустых выгонов, заросших бурьяном в пояс. Морось не прекращалась, и к тому времени, как мы дошли, все промокли — не насквозь, но достаточно, чтобы настроение, и без того невесёлое, упало ещё ниже.

Зрелище заводик представлял такое же мрачное и унылое, как и наше настроение.

Шесть построек, обнесённых покосившимся забором, в котором не хватало половины досок. Главное здание — варница — стояло в центре, большое, тёмное, с просевшей крышей, из щелей которой торчали гнилые стропила. Слева от неё был дровяной склад, заваленный по самую крышу. Справа — малое здание растворной, приземистое, вросшее в землю по самые окна. Дальше — навес сушильни, у которого одна стена провалилась наружу. Склад мешков представлял собой покосившийся сарай. И где-то за варницей — погреб, яма для отходов.

Между постройками были проходы, заваленные бочками, телегами, дровами, обломками досок. Узкие, тёмные, неуютные. Именно такие, в которых мертвяк может торчать за углом, и ты его не увидишь, пока не упрёшься мордой.

— Ну и местечко, — пробормотал дед Игнат, сплюнув.

Я сжал камень через рубаху и потянулся к заводу.

Мир должен был измениться — как в лесу, когда огоньки мёртвых разумов проступили ясно и отчётливо. Но вместо этого я как будто слушал мир через подушку, словно ватой набили голову. Здесь что-то было, совсем рядом, вокруг, в этих стенах, — но я не мог вычленить ни единого огонька, ни единого разума. Всё сливалось в мутный, грязный фон, похожий на гул толпы за стеной: слышно, что кто-то есть, но сколько и где — не разберёшь.

Я отпустил камень, возвращаясь в привычную реальность, и нахмурился.