Барин (СИ) - Уленгов Юрий

У меня было два объяснения происходящему. Первое — дар мой ещё слишком слаб, и что-то здесь мешало ощутить мертвяков: стены, расстояние, грязь, бог знает что ещё… Второе мне нравилось куда меньше. Потому что оно означало, что мертвяков здесь слишком много, и их разумы сливаются в ту самую «лужу», про которую писал неизвестный в «Некронике».

И мне очень хотелось верить в первое.

— Барин, — негромко позвал Григорий, — чего встали?

— Ничего, — сказал я. — Начинаем с малых зданий по одному. Варница напоследок. Растворная — первая.

Растворная стояла ближе всего к забору — приземистая, вросшая в землю, с одним маленьким окошком, забитым доской. Дверь — тяжёлая, разбухшая от сырости — висела на одной петле и скрипела от ветра.

Сюда идти с щитовыми смысла не было, только мешать будут, слишком мало места. Потому я подошёл первым и махнул Григорию. Тот понятливо встал напротив двери, подняв штуцер. Егор с дедом Игнатом остались чуть в стороне, так, чтоб не попасть в кого-то из нас, если придётся стрелять. Петри с щитовиками стояли поодаль.

— Открываю, — сказал я и потянул дверь на себя.

Петля взвизгнула так, что я невольно вздрогнул — мерзкий ржавый визг в тишине прозвучал как крик. Дверь отошла на полшага и застряла — снизу что-то подпирало. То ли земля разбухла, то ли мусор.

Из темноты дохнуло кислым — едким, застоявшимся, от чего защипало в носу. Селитряный раствор, перебродивший за годы без присмотра. Не отравиться бы дурным духом…

Я рванул дверь на себя, и та, жалобно скрипнув петлей, отвалилась, рухнув набок. Вжимая приклад штуцера в плечо, я шагнул в проём.

Темнота. Окошко было забито, свет шёл только из дверного проёма — узкая полоса, в которой плавали пылинки. Глаза привыкали медленно.

Помещение было маленькое — шагов шесть в длину, четыре в ширину. Полуподвал, пол ниже уровня земли, ступенька на входе. Потолок низкий — Григорий, войди он сюда, согнулся бы в три погибели. Вдоль стен были навалены корыта, вёдра, бочки, какие-то ковши на длинных ручках. Всё покрыто слоем грязи и плесени, зеленоватой, склизкой. На полу — лужи. В углу — куча мешков, слежавшихся в бесформенную кучу.

Тихо. Только капало откуда-то — мерно, гулко, противно.

Я шагнул вперёд и обвёл помещение стволом. Заглянул за корыта — пусто. За бочки — никого. В угол с мешками — только мыши шарахнулись.

— Чисто, — сказал я, выдохнув. И только тут заметил, что рука занемела — так сильно стискивал ложе штуцера.

Григорий заглянул в дверь, окинул помещение взглядом и кивнул.

— Идём дальше, — скомандовал я.

Дальше была сушильня. Не здание даже, навес. Четыре столба, крыша из жердей и дранки, задняя стена каменная, остальные — открытые, затянутые от дождя рогожей, которая давно сгнила и висела лохмотьями. Внутри были деревянные настилы в три яруса, на которых когда-то сушили селитряные кристаллы. Полки, лотки, корыта. Пол — земляной, покрытый трухой, щепой и прелой соломой. Крыша провалилась с дальнего конца, и оттуда торчали обломки стропил, как рёбра дохлой лошади.

Здесь было светлее — свет проникал через дыры в крыше и через прорехи в рогожных стенах. Собственно, было сразу понятно: здесь ловить нечего. Никакой хоть немного уважающий себя мертвяк не станет здесь обустраивать своё логово, когда под боком — надёжные, тёмные и уютные сараи. Однако сушильню мы на всякий случай тоже проверили.

Мы прошли навес насквозь, заглядывая под каждый настил, за каждое корыто, в каждый угол. Пусто. Крысы, мыши, паутина, гниль — но ни одного мертвяка. Как, собственно, и ожидалось. На верхних полках обнаружились истлевшие мешки, из которых высыпалась белёсая труха — остатки селитры, выветрившейся и намокшей. Надо будет потом проверить мешки — может что-то из этого можно использовать…

Когда мы закончили с сушильней, дед Игнат поправил на плече фузею, потянул воздух носом и смачно сплюнул на землю.

— Мертвечиной тянет, — сказал он, сопроводив эту короткую фразу ёмкой непечатной конструкцией. — Оттуда, — кивнул в сторону варницы.

Я принюхался. Дед был прав. От главного здания потянуло ветерком, и в его дуновении сквозь едкую селитряную вонь отчётливо ощущались знакомые миазмы. Я кивнул. Ну да, не новость. Мы как бы и рассчитывали, что на заводе будут мертвяки. Но, прежде чем соваться в главное здание, нужно было проверить остальные. Как минимум — чтобы исключить возможные сюрпризы.

— Знаю, — сказал я. — Дойдём.

Григорий молча поправил ремень штуцера и первым шагнул к следующему зданию.

Склад мешков и инструментов оказался покосившимся сараем с дверью, которая не закрывалась — висела нараспашку, перекосившись на петлях, и из проёма торчал край перевёрнутой тачки. Внутри — стеллажи вдоль стен, крюки под потолком, на которых болтались обрывки верёвок, ржавые подвесы, какие-то крючья. На полу — мешки, вёдра, лопаты, кирки, обломки черенков. Всё вперемешку, всё ржавое, гнилое, покрытое пылью и крысиным дерьмом.

— Чисто.

Егор зачем-то подобрал с пола лопату, попробовал черенок на прочность — тот хрустнул и развалился в руках.

— Инструмент — дерьмо, — констатировал дед Игнат, ковырнув рогатиной кучу мешков. — Сгнило всё к едрене фене.

— Потом Кузьме покажем, — ответил я. — Может, хоть железо сгодится на перековку. Потом разберёмся. Надо идти дальше.

Дед Игнат снова сплюнул, недовольно посмотрел на затянутое тучами небо и пробормотал что-то себе под нос. Надо узнать, один он живёт? Потому как если он женат, было бы интересно взглянуть на бабу, что терпит его характер. Непростая женщина, ох, непростая!

— Ладно, идём дальше, — я стряхнул с рукава пыль и посмотрел на угольный склад. Вот бы и дальше всё было гладко и спокойно, а мертвяки, занявшие заводик, оказались деревенской байкой… Вот только, боюсь, здесь немного другая ситуация.

Склад дров и угля стоял слева от варницы — тёмное, приземистое строение с широкими воротами, одна створка которых была сорвана и валялась рядом, вторая была открыта настежь. Из проёма тянуло мертвечиной — полноценной вонью, густой, тяжёлой, от которой хотелось дышать ртом. Шансов на то, что внутри не окажется мертвяков, было примерно ноль.

У входа я остановился и поднял руку. Все замерли.

Внутри было темно. Свет внутрь почти не проникал, ложился косой полосой на земляной пол и тонул в темноте уже через пару саженей. Дальше была чернота, в которой угадывались контуры наваленного хлама: поленницы, бочки, телега с одним колесом, какие-то ящики, кучи угля.

Много укрытий. Узкие проходы между кучами. Тёмные углы. Именно такое место я бы и выбрал, если бы был мертвяком.

Надеюсь, в ближайшем будущем мне это не грозит.

Я вновь потянулся даром и снова утонул в том самом непонятном пульсирующем фоновом шуме. Мне показалось, что я сумел вычленить из него отдельные «огарочки», но слишком смутно, чтобы попытаться нащупать и уж тем более взять под контроль.

— Щитовые — вперёд, — скомандовал я негромко. — Стрелки — за ними. Петри — на улице, держи проём.

Двое мужиков со щитами выдвинулись к воротам, встали по бокам, перекрывая проход тяжёлыми щитами. Подумав, я убрал штуцер за спину и достал терцероль. С длинным стволом в узких проходах особо не развернёшься, а ещё так у меня будет два выстрела вместо одного. После терцероля, если понадобится, пойдут Лепажи.

Я шагнул внутрь и остановился, чтобы дать глазам время привыкнуть к темноте. Запах стал гуще и теперь мог трактоваться абсолютно однозначно: мертвечина, настоявшаяся в замкнутом пространстве, перемешанная с угольной пылью и сыростью, забивающая ноздри, как мокрая тряпка.

Слева тянулись поленницы: высокие, до потолка, когда-то уложенные аккуратно, а теперь осевшие, наполовину обрушившиеся. Между ними — проходы в локоть шириной. В проходах — чернота. Я пожалел о том, что мы не взяли с собой достаточно фонарей, но в неверном сером свете мрачного дня, боюсь, они бы давали только больше теней, заставляя дёргаться от каждой.