— Нашла, Илья Ильич, — гордо объявила она.
Илья Ильич развязал тесёмки, привычным движением перелистал документы и вдруг остановился.
— Да, точно, вот оно. Спасибо, Людочка, вы молодец.
Людочка просияла и направилась к дверям, слегка покачивая бёдрами.
Илья Ильич посмотрел ей вслед поверх очков, вздохнул чему-то своему — и осторожно вытянул из папки тонкую страницу машинописной копии.
— Постановление Народного комиссариата пищевой промышленности СССР… Так-так… В связи с тяжёлой обстановкой… эвакуировать Ленинградский дрожжевой завод… по третьей категории…
Карандаш его скользил по строчкам.
— Всё верно… вывезти оборудование согласно приложению… список подлежащего эвакуации руководящего и инженерно-технического состава… а также наиболее квалифицированных рабочих… организовать развёртывание предприятия на новом месте…
Он перевернул страницу.
— Оставшиеся производственные помещения законсервировать… обеспечить охрану имущества…
На этом постановление заканчивалось; Илья Ильич некоторое время сидел молча, сосредоточенно чертя в блокноте новые загогулины пониже прежних.
— Любопытно…
Он протянул документ Шаркову.
— Посмотрите. Всё совпадает с вашими впечатлениями от визита на сам завод?
Василий Иванович быстро пробежал глазами текст и кивнул.
— Да. Всё именно это и произошло.
— Итак, предприятие с баланса Наркомата не снято, — Илья Ильич принялся рассуждать вслух. — Предприятие союзного значения; сейчас считается эвакуированным. Часть имущества вывезена, часть законсервирована. Формально всё совершенно правильно, но…
Он задумался.
— Но кто отвечает за оставшиеся в городе материальные ценности?
— Москва, наверное? — предположил Шарков.
— Может, и Москва… — неопределённо проговорил Илья Ильич, и неожиданно снял телефонную трубку.
— Дайте мне, пожалуйста… да, Ленпищепром…
Он терпеливо ждал соединения.
— Добрый день, исполком, отдел местной промышленности, Илья Ильич беспокоит… Константин Михайлович? Да… Хотел уточнить один вопрос по дрожжевому заводу.
Мы с Шарковым переглянулись.
Разговор продолжался недолго.
— Погодите, что значит «не ваш вопрос»? А чей же? Москва? Что с баланса не снято, это я знаю… хорошо, спасибо, свяжемся. До свидания.
Он вновь принялся крутить диск.
— Коммутатор? Уполномоченный Накомпищепрома по Ленинграду нужен. Благодарю…
Вновь ожидание, и наконец —
— Товарищ Ванин! Да-да, Илья Ильич, узнали?.. Спасибо, спасибо, лестно, что помните… тут такое дело, с дрожжевым заводом на Обводном… В Ленпищепром звонил, они к вам перенаправили… — наступила пауза, Илья Ильич слушал. — Совершенно верно, постановление видел… Нет, меня интересует другое. Кто сейчас осуществляет руководство оставшейся частью предприятия?.. Так… Так…
Он слушал, всё чаще и чаще постукивая карандашом по столу.
— Понятно… Нет, не юридически. Фактически… Ага… Да, я в курсе, директор эвакуирован… Главный инженер тоже… Производственная деятельность прекращена… Да…
Пауза.
— Счета закрыты? Вот как? На каком основании?..
И вновь замолчал.
— То есть предприятие эвакуировано и будет открыто на новом месте, так?.. А что же с тем, что осталось?.. Да, главк там держит сторожа. Да, из своего штата, надо понимать… Разумеется, разбазаривание не может быть допущено. Это я понимаю. А кто вправе тогда принять решение о возобновлении работы на оставшемся оборудовании?..
Ответ с того конца провода длился долго. Илья Ильич слушал внимательно, не переставя оставлять в блокноте своём загадочные символы. Ручаюсь, шифр этот не взломал бы ни один криптограф.
Наконец он произнёс:
— Понятно… Благодарю, — и медленно положил трубку.
Некоторое время мы все молчали.
— Что они ответили? — спросил наконец Шарков.
Илья Ильич устало усмехнулся.
— Очень грамотно ответили, причём все, и в пищепроме, и уполномоченный… Что я понял — завод эвакуирован. Производственная деятельность прекращена, расчётные счета закрыты. Главк отвечает только за сохранность оставшегося имущества и предотвращение его растаскивания.
— А если потребуется вновь запустить производство?
— Это, — Илья Ильич развёл руками, — уже не к ним.
— А к кому?
Он чуть помедлил.
— Только Москва, прямое решение Наркомата. Завод не снят с баланса, но… — Илья Ильич вновь сверился со своими таинственными записями, — Картина, товарищи, выходит очень забавная. Формально хозяин есть — это Наркомпищепром. Но распоряжаться оставшимся хозяйством он не желает. Главк отвечает только за сторожа и замки на дверях, а Москву интересует скорейший запуск завода на новой площадке, как я понимаю, на Урале…
Он покачал головой.
— Выходит, никто именно за этот завод отвечать не хочет.
Как раз такого момента я и ждал.
— Простите, Илья Ильич, — сказал я. — Тогда позвольте уточнить — получается, постановление Наркомата исполняется?
— Разумеется.
— А решение Ленгорисполкома о производстве пищевых дрожжей?
— Насколько я понимаю — тоже, — осторожно сказал Илья Ильич, взвешивая каждое слово. — Ведь ваши установки работают…
— Они работают, но мы могли бы получать на порядок больше продукции, — я пошёл в атаку. — А не получаем!.. И не потому, что невозможно, а потому, что никто не хочет принять нужное решение! Никто не берёт на себя ответственность!..
Илья Ильич внимательно посмотрел на меня.
— Мы ведь не просим передать завод институту, — уже увереннее продолжал я. — И не просим отменить постановление Наркомата. Мы просим дать нам возможность исполнить решение Ленгорисполкома. Если для этого необходимо дополнительное распоряжение руководства города — значит, вопрос должен быть поставлен именно так.
Илья Ильич аккуратно положил перед собой два постановления — Наркомата и Ленгорисполкома, некоторое время изучал их оба, и наконец сказал негромко:
— Хм… Пожалуй… в такой постановке вопрос действительно выглядит иначе, — он потянулся за чистым листом служебного бланка.
— Значит, будем докладывать руководству. Не о судьбе дрожжевого завода… а о невозможности своевременного и полного исполнения решения Ленгорисполкома без дополнительного распоряжения.
Шарков едва заметно улыбнулся. Я тоже — мы заставили систему начать действовать уже без нашего постоянного подталкивания.
Клим Андреевич Петельников, старший лейтенант госбезопасности, устало запирал ящики своего стола. Сейф уже заперт и опечатан, теперь необходимо опечатать кабинет, и только потом уйти — нет, не домой, а в Управление, на оперативное совещание, а затем, скорее всего, будет рейд «по выявлению возможной агентуры противника».
Агентура действительно имелась. Шли закрытые сообщения о сигналах световыми ракетами во время вражеских налётов или когда над городом появлялись высотные разведчики. Часть этого, конечно, была выдумкой слишком уж бдительных граждан, но только лишь часть.
Петельников окончил обязательный ритуал «запирания и опечатывания», сдал ключи под роспись на вахте и вышел на улицу. Был уже вечер, тёплый, который так и хотелось назвать «бестревожным», но было это не так.
Светомаскировка в окнах; бордюры, нижние части фонарных столбов уже выкрашены светоотражающей белой краской; редкие машины идут с «прищуренными» фарами.
Трамваи ходят, и это спасение.
Перед Петельниковым из института вышел кто-то из сотрудников — простая белая рубашка, тёмные брюки. Клим вгляделся — ба, да этот ж тот самый Шереметьев!..
Парень быстро зашагал к трамвайной остановке, на ходу поправляя перекинутую через плечо потёртую полевую сумку.
Петельников невольно усмехнулся — вот же привязалось к тебе, Клим, это наваждение!.. Дел других у тебя нет, что ли?.. Да их столько, что сутками не спишь, жена Кира похудела, осунулась, его с ночных объездов ожидая…
А он стоял и смотрел вслед какому-то девятнадцатилетнему лаборанту.
