Микробиолог 2. Спасти Ленинград (СИ) - Перумов Ник

Глупость несусветная, ведь по всем документам Александр Сергеевич Шереметьев был человеком почти образцовым — комсомолец, техникум закончил хорошо, характеристики отличные, судимостей нет, родственников репрессированных или за границей, не имеет, как и связей с иностранцами.

Всё это Петельников отлично знал. Всё это он перепроверил несколько раз, постоянно ругая себя за «дурацкие ощущения».

Даже тот злосчастный «листок нетрудоспособности», который не закрыли вовремя, — ну да, нарушение порядка. При желании можно его присовокупить к материалам проверки, подшить в папку, написать, мол, «проявил халатность…»

И что дальше?

Клим заранее знал ответ — ничего. Из такого дела не получится ни диверсанта, ни шпиона, ни вредителя, максимум — попадёт под выговор бухгалтер какой-нибудь или кадровик.

Он раздражённо поправил ремень. Брось ты его — в который раз сказал себе. — У тебя в городе немецкая агентура работает, настоящая, не выдуманная. Граждане, конечно, за «сигналы» что только не принимают, но…

Но троих настоящих агентов, с радиостанциями, шифровальными блокнотами и прочем уже задержали.

И это если не вспоминать паникёров, дезертиров, уклоняющихся от мобилизации, спекулянтов и прочих жуликов.

А ты… — он снова посмотрел на удаляющуюся фигуру — … идёшь за мальчишкой.

Это было совершенно непрофессионально, хуже того — противоречило всему, чему его учили.

Нельзя начинать разработку с предчувствия, нельзя видеть в человеке преступника только потому, что он кажется странным, нельзя подгонять факты под заранее возникшее подозрение.

Петельников всё это прекрасно знал.

И именно поэтому никак не мог понять, почему всякий раз, встречая Шереметьева, он испытывал одно и то же ощущение — будто перед ним человек, который знает что-то такое, чего знать никак не должен, причём не секрет, не государственную тайну, а что-то совсем иное.

Клим тихо выругался себе под нос.

— Чёрт с тобой… — поправил фуражку и неторопливо двинулся следом, заранее решив, что проводит парня до ближайшей остановки, для собственного спокойствия, чтобы выкинуть всех этих шереметьевых из головы и ехать на совещание.

И больше никогда не думать об этой ерунде.

Шереметьев неспешно шагал по улице, и Клим вдруг понял, что тот негромко напевает что-то себе под нос, какую-то песню.

Климу не было до этого никакого дела, да и быть не могло; но, против всего, он прислушался.

Шереметьев действительно напевал, хотя скорее это напоминало речитатив.

Память у Клима была профессиональная, тем более что слова запоминались необычайно легко, словно сами по себе.

…Он и в самом деле проводил Шереметьева до остановки трамвая, когда тот внезапно обернулся.

И товарищ старший лейтенант госбезопасти вдруг смутился, словно его поймали на чём-то донельзя постыдном.

Смутился и покраснел.

— Добрый вечер, товарищ Петельников, — вежливо сказал Шереметьев. — Тоже на работе задержались?

Клим проглотил комок в горле; щёки его горели.

— П-простите, — вдруг выдавил он совсем не то, что хотел сказать. — Простите, Александр Сергеевич… я случайно… совершенно случайно…

Шереметьев спокойно ждал, глядя на Петельникова… совсем не так, как следовало бы глядеть девятнадцатилетнему лаборанту; смотрел он словно не на старшего лейтенанта госбезопасности, а просто как на человека, случайно оказавшегося в неловком положении. — Совершенно случайно, идя за вами, услыхал… безо всякого своего желания… в-вы тут напевали что-то…

— А, это, — слегка улыбнулся Шереметьев. — Ну да, напевал. Думать иногда помогает, видите ли, Клим Андреевич.

— Хорошая песня, — совершенно искренне сказал Петельников. — Никогда такой не слыхивал.

— Да, мне тоже нравится, — согласился Шереметьев.

— Не подскажете, кто написал?

— Павел Коган, — без малейшей запинки ответил Александр. — Насколько я знаю, хотя могу и ошибаться. От ребят слышал…

Тут, звеня и скрипя, подкатил трамвай. Шереметьев взялся за поручень.

— Вы едете, Клим Андреевич?

— Нет-нет, — выдавил Петельников. — Простите… мне… мне на другой маршрут.

— Тогда доброй ночи, — опять же вежливо попрощался Шереметьев и двери вагона закрылись.

…Домой Петельников вернулся уже утром. Совещание, выезд, потом стояли в оцеплении, но — безрезультатно. Невыспавшийся, усталый, Клим отпер двери в квартиру.

Кира, жена, конечно, не спит.

И она действительно не спала.

Вышла к нему в халате поверх ночной сорочки, перекинув на грудь пышную, по-девичьи заплетённую косу.

Всхлипнула.

— Вернулся… живой…

Как всегда, жгучая жалость к ней, вынужденной страдать из-за его работы, заполнила Клима, он шагнул к Кире, обнял.

— Да конечно живой, милая, какой же ещё?..

— Так боюсь, когда вы в облавы эти ходите… — Кира уткнулась носом ему в шею.

— Да какие облавы, с чего ты взяла, может, я тут по вашей сестре свистел, — он попытался шутить.

Кира отстранилась, вытерла слёзы, слабо улыбнулась.

— Ох, муженёк, уж лучше б ты и в самом деле по нашей сестре бы свистел. Любовницы, они, по крайней мере, в тебя не стреляют. Да только из тебя такой же герой-любовник, как из нашего кота Васеньки гармонист — небритый, немытый, лохматый, подворотничок как у кочегара… кто ж с тобой дролиться-то станет, болезный ты мой?..

— Никто, — искренне сказал Клим. — Только тебе я и нужен, только ты и согласна ждать…

— Не подлизывайся, — Кира слегка толкнула его в плечо. — Иди, дорогой мой, на стол соберу…

Она уже возилась у примуса, ставя чайник и доставая вчерашний хлеб, когда Клим неожиданно сказал:

— Знаешь… я тут песню одну услышал.

Кира удивлённо обернулась.

— Песню? По радио?

— Нет… один парень напевал.

— Какой ещё парень, откуда?

— Да есть у нас… в институте один лаборант. Шереметьев. Совсем ещё мальчишка.

И неожиданно Клим стал рассказывать — как сам не заметил, что идёт следом, как стал прислушиваться, и как Шереметьев вдруг обернулся.

Кира слушала молча.

— … И вот стою я перед ним, — закончил Клим, — а самому так стыдно стало… словно за мальчишкой подглядывать взялся.

Кира подошла, погладила мужа по щеке.

— Может, и правильно стало — человек сам для себя напевал, значит, думал о чём-то хорошем, а ты в его мысли без спросу залез.

Клим виновато кивнул.

— Я извинился.

— Конечно. Так и надо было. Ты ж не нарочно, — она улыбнулась. — Ну, а песня-то какая? Не запомнил часом?

— Запомнил… Сам не понимаю почему.

И, словно докладывая начальству содержание важного документа, Клим медленно и без единой ошибки повторил все куплеты.

Кира перестала хлопотать — стояла, опершись ладонями о край стола, и слушала очень внимательно; а, когда Клим закончил, некоторое время молчала.

А потом сказала уже совсем другим голосом:

— Продиктуй; слова продиктуй, я запишу.

Клим послушно принялся повторять. Карандаш в пальцах Киры быстро летел по бумаге.

Закончив, она пробежала текст глазами, потом ещё раз.