— Хорошие стихи какие… — проговорила Кира негромко, — Нет, не просто хорошие. Они уже сами музыку требуют.
Кира сняла со стены висевшую там её семиструнную гитару.
— Напой.
Клим растерянно развёл руками.
— Кир… у меня же ни слуха, ни голоса.
— Это неважно.
Она привычно подкрутила колки, несколько раз негромко тронула струны.
— Ми… чуть ниже… вот так… Нет, мажор сюда не пойдёт. Совсем не пойдёт… Романс?.. Только какой-то очень странный.
Пальцы её сами меняли аккорды и на этот музыка закачалась иначе — медленно, с едва уловимым танцевальным шагом.
— А кто написал? Ты не знаешь?
— Шереметьев сказал — поэт Павел Коган.
— О, точно! — Кира всплеснула руками. — То-то я думаю, на «Бригантину» похоже, её у нас в институте все студенты поют… Точно Коган, его стиль. Немного про пиратов, немного про море, про расставание, а на самом деле…
— На самом деле?
— Это про судьбу.
Глава 8
Утром следующего дня я ехал на работу, невольно вспоминая вчерашний эпизод с Климом Петельниковым, его смущение и даже стыд пополам с растерянностью.
Кажется, больше всего Петельникова сбивало с толку именно то, что я относился к нему не как к старшему лейтенанту госбезопасности, а как к человеку. Я не заискивал, не лебезил, не бледнел от ужаса — а он, похоже, совершенно отвык от такого. Ну, а что он песню услыхал… пусть, песня хорошая. Я сказал, что автор Павел Коган — ну так на него и впрямь похоже.
Впрочем, долго размышлять об этом у меня времени не было, потому что в институте меня ждали уже три телефонограммы — на Микояне просили срочно прислать технолога — установка вышла на рабочий режим, но в сепараторе отчего-то шли большие потери дрожжевой массы.
С Васильевского гидролизного сообщали, что нашли ещё один автоклав и спрашивали, когда им привезут опилки в должном количестве.
А с пивоваренного завода интересовались, нельзя ли вместо стального ферментёра использовать старые дубовые чаны.
И всё это надо было решать немедленно.
Девять наших установок — три у нас, по две на Микояна, Гидролизном и Степана Разина — уже работали.
Но этого было мало.
Я, как всегда по утрам, возился со своими облучёнными ультрафиолетом культурами; правда, дрожжи моим усилиям упорно сопротивлялись и получить штамм с более высоким белковым выходом мне пока никак не удавалось.
За этим занятием меня и застал Василий Иванович Шарков.
— Мы-таки влезаем с вами в эту эпопею с дрожжевым заводом, Александр Сергеевич.
— Влезаем. А что случилось?
Шарков вздохнул.
— Машина заработала, Саша. Колёса закрутились. Вот мне уже с утра из главка звонили, видно, им перцу под хвост насыпали. Ругаются — мол, у них никаких полномочий, всё надо в Москве решать, а исполком от них срочной телефонограммой за подписью самого Попкова потребовал пояснить, в какое сроки возможен запуск предприятия.
— Ай да Илья Ильич, — я только покачал головой.
— Вот и я то же самое сказал. Но с заводом такое дело… Цеха законсервированы, часть оборудования демонтирована. Что осталось — неизвестно в каком состоянии. Пока всё обследуем, пока найдём специалистов, пока восстановим…
Кадров-то реально нет. А отзыв с фронта — это надо все круги дантова ада пройти. Военные-то, может, и отзовут, им приказ просто нужен, но, чтобы приказ этот получить… это уже в штаб фронта идти, а это совсем иная организация. — Шарков вздохнул. — В общем, я займусь этим заводом, а вы, Саша — установками. Их у нас уже девять. Или всего девять?..
Я понимал, почему «всего».
Ещё вчера девять казалось огромным числом, а сегодня уже нет.
Шарков словно прочитал мои мысли.
— Когда начинали, мне думалось, мол, четыре установки — это победа. Потом — семь. Теперь девять… а ощущение такое, будто стоим на месте.
— Потому что фронт движется быстрее нас, — негромко сказал я.
Он коротко кивнул.
— Значит, не рассчитываем на него, на этот завод, — я продолжал. — Запустим — замечательно. Но убиваться смысла нет, если и его на нужную мощность не выведем и наши собственные установки забросим.
— Тогда давайте исходить из худшего, — кивнул Шарков.
— Именно. Из того, что завод заработает только зимой. Значит, нам надо ускоряться, и… пойти немного по пути Пети Шорникова.
— Шорникова? — удивился Василий Иванович. — А, погодите — стандартизация?
— Именно, — сказал я. — Только не такая, как у Пети. Не с идеальным оборудованием. Пока что нам приходилось приспосабливаться к тому, что удавалось найти на каждом конкретном заводе. Мы приспособились, надо идти дальше. На «Красной Баварии» и на «Вене» мы этот фокус ещё провернём, на части хлебозаводов тоже, а вот для совсем непищевых производств, где из нужного там только котельная, нужно, конечно, что-то совсем простое.
— Я уже письмо с «Разина» видел, — заметил Шарков. — Насчёт дубовых чанов.
— Совершенно верно. Металл оставляем только там, где без него совсем нельзя, — продолжал я. — Всё остальное — дерево. Столярных мастерских и столяров в городе пока больше, чем хороших сварщиков.
— Да, — задумчиво сказал Василий Иванович. — Заменяем дефицитные чаны бочками, это не так сложно. А вот сепараторы… сепаратор так просто не заменишь.
Я вспомнил Макара Егоровича Ступина и его нелицеприятное мнение о создателях того сепаратора, что стоял у нас на самой первой установке.
Он был прав. Сепаратор из фанеры не смастеришь и как скворечник не сколотишь.
— Пока мы работаем на тех, что есть, — продолжил Шарков, — а вот когда они кончатся…
— Снимем с Дрожжевого, если там работ пока не будет, — сказал я.
— Так «разбазаривание» запрещено!
— Боюсь, Василий Иванович, очень скоро нам будет не до каких бы то ни было запретов.
— Вот тут-то товарищ Петельников нами и займётся, — невесело пошутил Шарков.
Я машинально кивнул, но спорить не стал.
Василий Иванович рассуждал как инженер. Если какое-то оборудование трогать нельзя — значит, его трогать нельзя. Если насос не фондирован — значит, его не существует. Если сепараторы числятся за Дрожжевым заводом, то до особого распоряжения они так там и останутся, даже если вокруг них крапива расти будет.
А ведь существовал и другой мир.
Мир людей, которые никогда не говорили: «невозможно». Они сперва спрашивали: «где лежит?», потом: «кто за него отвечает?», и только после этого начинали искать способ договориться.
В моём времени их называли «решалами».
И я невольно вспомнил Кирилла Сергеевича.
Нет, говорить о нём Шаркову сейчас не стоило. Во-первых, пока это была лишь смутная мысль. Во-вторых, чем меньше людей знают о подобных знакомствах, тем лучше — меньше знаешь, крепче спишь. Конечно, золотое правило «на собак волка не зови» никто не отменял, но…
— До этого ещё дожить надо, — сказал я вслух. — Значит, считаем сепараторы дефицитом первой категории. В качестве паллиативной меры, если совсем припрёт — будем возить дрожжевое молоко к имеющимся.
— Это ж кошмар будет, — вздохнул Шарков. — Горючего сколько… бочки… переливать…
— Зато установка заработает уже завтра, а не через месяц.
Василий Иванович только руками развёл.
…Весь день мы решали навалившиеся технологические проблемы. Ругались с «Ленобллесом» из-за вывоза опилок; препирались с Охтинским химзаводом, которому было некуда складировать пирит, они его держали в вагонах, возврата коих требовала железная дорога; пинали пивзавод «Вена», который пребывал в каком-то летаргическом сне; и так далее и тому подобное.
Шарков уехал договариваться насчёт деревянных чанов, я набросал самую простую, даже примитивную схему установки, пригодной для любого производства, где есть котёл, пар, и любая ёмкость, куда можно загрузить опилки, кислоту и выдержать под давлением в шесть атмосфер.
Автоклавы в городе имелись, в самом крайнем случае подошли бы и старые котлы. А вот сепараторы…
