Речной Князь 8 (СИ) - "Afael"
Атаман оглядел гарь. Дымящую трубку на колу. Пляшущих пацанов. Меня.
— Яри-ик! — взревел он не хуже верещалки. — Опять! Опять ты вытворяешь! Весь город на уши поднял! Бабы в погреба полезли, Дарья с ухватом на крыльце стоит, Пахом обжиг бросил! Мы думали, нечисть кого дерёт на гари!
— Пробы у нас, атаман.
— Пробы у него! А упредить⁈ — Он отдышался, подошёл к колу, понюхал дымок, потрогал тёплую обмотку. — Это чего хоть выло-то так?
— Верещалка! — гордо гаркнули пацаны хором.
— Чего-о?
— Оружие новое, — пояснил я. — Воет и огнём плюёт. Грине в гостинец.
Бурилом поглядел на трубку ещё раз, уже другим глазом, хозяйским. Хмыкнул. А из-за его плеча высунулся кто-то из городских, оглядел сияющие ребячьи рожи и покачал головой.
— Гля, мужики. Смену себе растит. Мелкие-то стоят довольные, как мыши в закроме. Один такой завёлся — весь Хлынов кверху дном. А теперь их вон, цельный выводок. Ой, пропали мы. Ой пропали.
— Цыц, — сказал Бурилом, но без сердца. — Ладно, Кормчий. Воюй. Только в другой раз упреди, Христа ради. У меня с этого воя полгорода поседело.
И увёл своих обратно. С тропы ещё долго доносилось, как он втолковывает кому-то, что это не нечисть, это Кормчий дурит, а это, если разобраться, одно и то же.
— А теперь слушай задачу, — сказал я, когда отплясались и отгалделись. — До выхода войска делаем верещалок столько, сколько успеем. Бес, с тебя трубки, шов мазать в два прохода, как на этой. Первуша, с тебя ещё дюжина втулок.
— Дед заругает…
— Скажешь, Кормчий велел.
— Тогда он тебя заругает.
— Переживу как-нибудь. Гнус, Рыжий — набивка. Трамбовать, как третью, слой в слой, Рыжего рукой. И каждую готовую — на древко примотать, чтоб держать от себя и искры шли вперёд, а руки оставались при хозяине. Древки и обмотка — на пацанах, Карасик старшой.
— А пробовать⁈ — У Карасика загорелись глаза.
— Каждую десятую. Остальные пусть молчат до своего часа. Голос у них один, и тратить его попусту не будем.
С гари уходили к полудню. Пацаны всю дорогу перекрикивали друг друга, вспоминая, как оно взвыло, и вой в их пересказах рос с каждым разом, как давешние лещи.
Вернувшись, я вытащил из своих запасов свёрток, выбил из него пыль и кликнул Сёмку. Тот прибежал от навеса, где мотали древки, с перемазанными смолой руками.
— Пошли, служба. За сапогами твоими.
Свёрток был — кожа. Яловая, толстая, выделанная на совесть, из той добычи, что осела у меня с прошлых походов. Серебро в Хлынове ходило плохо, город жил меной да общим котлом, и за хорошую работу тут платили хорошим товаром. Такую кожу на торгу рвали бы из рук.
Шли через город, и город было не узнать.
За баней, где осенью чернел бурьян, лежали огороды, разбитые ровно, как Лунина бирка. На дальней полосе пахали. Мужик шёл за сохой с новым лемехом, а земля отваливалась жирными ломтями, блестящая на срезе.
— Кормчий! — заорал мужик через всю полосу, не бросая борозды. — Лемех-то! Песня, а не лемех! Сам режет, я только следом хожу!
— Ты ходи, ходи, — отозвался я. — Борозда кривая.
— Где кривая⁈ Прямей моей борозды только мачта!
Бабы между грядок втыкали рассаду. У загона Настёна воевала с козой, которая рвалась погулять, и проигрывала. Куры брели через дорогу так неспешно, будто дорога была ихняя, а мы тут гости. Двое мальцов, из тех, что мельче Карасиковой стражи, пасли гусей с прутами наперевес, как ратники.
Сёмка ковылял рядом и грыз травинку. Я шёл и глядел по сторонам. Вот ради этого мы и воюем, и реку чистим. Пушки и замыслы все — это чтобы мужик за сохой ходил и орал мне про лемех через полосу, а не лежал под заставой с проломленной головой.
Двор Кваса стоял на отшибе, ниже по ветру, и встал он там не зря. Дух от квасильных чанов шибал такой, что Сёмка зажал нос за полсотни шагов.
— Дыши ртом, — посоветовал я. — И привыкай. Хорошая кожа начинается с плохого запаха.
Квас нашёлся меж рам с растянутыми кожами. Жилистый, кислый с лица, руки бурые от дубла по самые локти. В Хлынове он жил не так давно, пришёл с последним караваном, дело знал крепко, а разговоры не очень.
— Кормчий, — поздоровался он и глазами спросил «чего надо».
— Работа тебе. Сапоги шить.
— Кому?
— Ему.
Квас поглядел на Сёмку. На босые ноги его поглядел. Потом на меня, уже с сомнением, здоров ли.
— Пацану? Сапоги? — Он поскрёб затылок. — Кормчий, у меня на сапоги очередь из мужиков стоит. Которые в сапогах разве что венчаться будут.
Я молча развернул свёрток. Квас глянул, осёкся и взял кожу в руки. Помял, понюхал, согнул, поглядел на изломе. Лицо у него стало такое, какое у Микулы бывает над добрым железом.
— Ялова, — сказал он с уважением. — Кто делал?
— Кто делал, того уже не спросишь. Краюшку себе возьми, остальное для дела оставь, но самое важное — пацану сапоги.
— За такую кожу я тебе три пары сошью.
— Одну. Но слушай какую. — Я поставил Сёмку ровно, к столбу рамы. — Правый сапог простой. А левый — с подошвой наборной, из слоёв. Высотой вот. — Я подал ему мерную палочку с зарубкой, снятой ещё у плетня. — Слой к слою, прошить, чтоб держалось, а срезать верхний можно было ножом, не трогая остального.
Квас повертел палочку. Приложил к глазу, прищурился на Сёмкину ногу, и ремесло в нём стало поверх удивления.
— Короткая, стало быть. Под неё подкладываем. — Он кивнул сам себе. — А слоями на что? Сошью сразу в меру.
— А на то, что мера будет меняться. Нога распрямится — подошва станет велика. Срезал слой, и снова в меру.
— Распрямится? — Квас хмыкнул. — Нога? Кормчий, кость не кожа. Кожу вон я тяну, — он кивнул на рамы, — помалу тяни, так вдвое вытянется и не вспомнит. А дёрни разом — лопнет, и выбрось. На то недели идут. А кость есть кость.
Я поглядел на Сёмку. Сёмка поглядел на меня. Квас стоял меж своих рам и даже не понимал, что сейчас сказал.
— Кость у него целая, — сказал я. — У него жила стянута. А жила, Квас, та же кожа. Только живая.
Квас подумал. Поглядел на свои рамы, где кожи висели в растяжке, день за днём.
— Ну, коли жила… — Он пожал плечами. — Жилу, поди, тоже тянуть можно. Помалу только. Как у меня.
— Вот именно. Как у тебя.
Мерку он снимал сам, шнурком, обстоятельно, и Сёмка стоял во время этого не дыша, вытянувшись, как на смотру. Босую ступню его обвели угольком на доске, и он глядел на этот след так, будто там, на доске, лежала его новая жизнь.
— На вырост припустить? — спросил Квас.
— Только если немного. Вырастет — новые справим.
Квас крякнул. Так в Хлынове не говорил никто, даже атаман.
— К третьему дню придёте, — сказал он. — На примерку.
Обратно Сёмка шёл молча, и молчания его хватило на полдороги. Потом он всё-таки спросил, глядя себе под ноги.
— Дядька Кормчий. А тянуть жилу — это больно будет?
— Больно, — сказал я. — Врать не стану. Каждый день понемногу, и каждый день больно. По-другому никак, Сёмка. Терпеть сможешь?
Он подумал. Серьёзно подумал, по-взрослому, шагов на двадцать.
— Я свистеть умею, — сказал он наконец. — Как больно станет, я свистну. Оно и полегчает.
— Договорились. Только в бане не свисти, Дарья нас обоих ухватом.
Сёмка фыркнул, и дальше мы шли уже веселей.
К Дубине мы пришли не с пустыми руками. Я нёс варёную куриную ногу, выпрошенную у Дарьи, которая долго не могла взять в толк, зачем мне одна нога без курицы, а поняв, что не скажу, обозвала нехристем и дала две.
В мастерской пахло стружкой, она лежала по щиколотку, и посреди этого богатства Дубина доводил тёслами колёсный ход. Никодим уже ждал, званый, у верстака, с лицом человека, которого оторвали от учеников ради загадки.
— Садитесь, — сказал я и положил куриную ногу на верстак. — Урок будет.
— Это ужин будет, — поправил Дубина.
— После урока. Гляди сюда, оба.
Я согнул лапку в суставе, разогнул. Потом ножом, аккуратно, разобрал колено до костей.
Похожие книги на "Речной Князь 8 (СИ)", "Afael"
"Afael" читать все книги автора по порядку
"Afael" - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.