Речной Князь 8 (СИ) - "Afael"
Гнус поглядел на зерно в моей ладони, пошевелил губами.
— Это выходит, вся разница — в щелях?
— Вся война, Гнус, в щелях. Запомни, пригодится.
К полудню с бомбочками было покончено, и мы развели огонь под дымное тесто. Вот тут лощина и взвыла.
Пока уголь с серой толкли в пыль, ещё терпелось. Но потом в котелке поплыла смола, к ней пошло сало, и над лощиной встал дух, которому я названия подбирать не стану. Серой несло, дёгтем, палёным, и всё это вместе лезло в горло и там скреблось. Рыжий, человек без единой слабости, отворачивался. Бес дышал через рукав. Гнус ушёл мешать с наветренной стороны и оттуда руководил.
В самый разгар в лощину спустилась Дарья с корзиной, несла нам обед. Дошла до середины склона, встала, как в стену упёрлась, и корзину чуть не выронила.
— Свят-свят… — Она зажала нос концом платка. — Это чем же тут?.. Вы кого варите, нехристи⁈
— Войну варим, Дарья. Ты корзину-то оставь, мы потом…
— Тьфу на вас! — Корзина встала на камень с размаху. — И чтоб к ужину отмылись все трое, а в таком духе я вас к столу не пущу!
И ушла вверх по склону быстрее, чем пришла. Гнус проводил её взглядом с большим уважением.
— Во. А говорят, дымовуха — оружие. Оружие — это наша Дарья. Её бы на Глотку, без пушек бы взяли.
Тесто доварили, вмешали сырого мха и набили им дырявые горшки, плотно, до отказа, деревянной лопаткой. В дырочки оно просвечивало тёмным. К вечеру десяток дымовух стоял рядком, и оставалась проба.
Пробовать ушли на дальний берег, к воде, где ветер тянул ровно, вдоль реки. Я поставил один горшок на старый пень, вставил фитиль, оглядел своих.
— Все помнят, что я про Греков погреб сказывал? Стоим с наветренной. В дым не лезть. Он не просто вонючий, он глаза ест и горло дерёт, как толчёный перец.
— Да помним, помним, — отозвался Гнус. — Чай, не дети.
Я поджёг фитиль и отошёл к остальным.
Горшок пошипел, подумал, а потом задышал.
Из трёх десятков дырочек разом полез густой, чёрно-жёлтый дым и повалил вниз, к земле. У пня вспух целый клуб, перевалился через корягу, пополз по берегу понизу, цепляясь за траву, за камни, за всякую ямку. Подниматься он не хотел. Он стелился, расползался вширь, и за малое время добрый кус берега утонул в мутной жёлтой каше.
— Мать честная, — тихо сказал Бес. — Это ж с одного горшка.
— С одного, — подтвердил я. — А теперь представь его в караульне. Или в воротной башне, где одна дверь да две бойницы.
Бес представил. По лицу было видно, как ему там, в этой караульне, не понравилось.
Ветер тем временем качнулся, самую малость, и край дымного языка лениво повело в нашу сторону. Все сделали шаг назад. Все, кроме одного.
— Да я только гляну, ровно ли дышит! — Гнус шагнул вбок, наклонился, и тут язык дотянулся.
Гнуса не стало видно по пояс. Из дыма донёсся кашель, потом ругань, потом снова кашель, уже с подвыванием, и наконец сам Гнус, согнутый пополам, вылетел оттуда, как ошпаренный кот. Слёзы в три ручья, по чумазой роже белые дорожки от слёз.
— Дерёт! — сипел он, тыча пальцем назад. — Глаза дерёт, нутро дерёт! Работает, Кормчий! Чтоб её, работает!
— Я тебе про погреб говорил? — спросил Бес.
— Говорил…
— Я тебе говорил «в дым не лезть»?
— Да проверить же надо было!
— Вот и проверил. Теперь к Дарье не ходи вовсе, она тебя с таким духом и на двор не пустит.
Дым над берегом стоял ещё долго. Глядеть на это было одновременно весело и жутковато. Я смотрел и думал про спящую крепость, где стража верит болоту, как каменной стене. Про узкие двери. Про тесные караульни.
Худо им будет. Зато живы останутся, почти все. В том и был весь замысел.
Уже в сумерках, когда мы прибирали берег после пробы, в лощину спустилась делегация.
Шли они торжественно, гуськом. Впереди выступал Карасик и нёс на чистом рушнике тёмный брусок. За ним тянулась вся артель, умытая, причёсанная, в лучших рубахах. Дух от бруска долетел до нас раньше самой делегации — дёгтем шибало за десять шагов.
— Кормчий. — Карасик остановился и приподнял рушник, как подношение. — Принимай новый товар. Сами удумали, сами сварили. Для похода.
Я взял брусок. Тяжёлый, плотный, тёмный, как торф, и дёготь в нём был вмешан на совесть.
— Ну, сказывай.
— Значит, так. — Карасик набрал воздуху, он эту речь явно готовил. — Дёготь, зола, сало да наша закваска травяная. Перво-наперво — от вшей. В походе первое дело, сам знаешь. Второе — рану помыть, дёготь гниль не пускает, нам Никодим сказывал. А третье, самое главное… — Он выдержал торговую паузу, этому он тоже где-то выучился. — Мошку отгоняет! Помазался — и не жрёт! Мы проверяли. Смоляк вон весь вечер у болотца простоял, намазанный. Ни одна не села!
— Чесаться потом не мог, — гордо подтвердил Смоляк. — От духа. Но не жрали!
Для мшары это было чистое золото. Кто по ней ходил, тот знал — мошка там ела людей охотнее, чем стрелы, и от неё не спасала ни бармица, ни молитва. Полторы сотни мужиков, намазанных этим брусом, скажут Карасику спасибо в полный голос.
— Добрый товар, — сказал я честно. — Беру весь, сколько наварите. Как назвали?
— А вот это самое главное! — Карасик просиял до ушей. — Мыло от гнуса!
Стало тихо. Гнус, который как раз оттирал с лица дымную копоть подолом рубахи, медленно выпрямился.
— От кого мыло?
— От гнуса, — повторил Карасик и только тут начал что-то понимать. — Ну… мошка же. Гнус — она и есть. Какая ест которая…
— Я знаю, какая ест которая! — Гнус поднялся во весь рост, чумазый, с красными от дыма глазами, страшный, как банник. — Вы моим прозвищем — мыло⁈ Вонючее⁈
— Оно не вонючее, оно духовитое…
Тут нас и сложило. Бес хрюкнул первым, за ним покатился Рыжий всем телом, а у меня свело скулы так, что слова не шли. Гнус постоял над нами, набрал воздуху на громы и молнии — и вдруг застыл. По чумазому лицу его прошла знакомая судорога, которую я знал давно. Торговая.
— Так, — сказал он совсем другим голосом. — Погодь. Товар, стало быть, зовётся моим именем. А десятина с того товара чья?
— Какая десятина⁈ — взвился Карасик. — Имя не твоё, а мошкино!
— А это мы ещё поглядим, чьё оно раньше. Мошку когда гнусом прозвали? А меня? То-то же. Выходит, это она моим зовётся, а не я ейным!
И они сцепились, нос к носу, два торгаша, молодой и постарше, и спор этот был обоим слаще мёда. Сторговались в итоге на том, что десятины Гнусу не будет, а будет ему пожизненно брусок в месяц, бесплатно, как пострадавшему. Гнус остался доволен так, будто выторговал пол-Хлынова.
Посмеялись мы тогда в лощине знатно, до слёз. Там же всё и осталось, между своими, — Гнуса в городе любили, а над любимыми шутят вечер, не дольше.
Отмываться к Дарьиному ужину пошли, понятно, новым мылом. Гнус шёл первым и требовал себе брусок побольше, именной.
А уже в темноте, перед сном, я прошёлся вдоль навеса. На полках рядами стояло то, чего эта река не видывала за всю свою долгую жизнь. Глухие горшки с громом, сто штук, воск на горловинах тускло ловил звёздный свет. Дырявые с дымом, рядком. Верещалки на древках в козлах, будто копья невиданной рати. И поверх всего, на почётном месте, брусок дегтярного мыла.
— Богато живём, — сказал за плечом Бес. Он тоже не спал.
— Это ещё не богато. Богато будет, когда всё это нам не понадобится.
— Ну, до такого богатства я не доживу.
— А Сёмка, может, доживёт.
Бес подумал и спорить не стал.
На третий день, как и обещал, Квас позвал на примерку.
В мастерской его пахло дёгтем, кожей и варом, и среди этого духа на чистой холстине стояли сапоги. Тёмные, красивые, с тупыми носами, смазанные до мягкого блеска. Правый как правый. А левый — с подошвой в пять слоёв. Толстой, наборной, прошитой по краю суровой дратвой, стежок к стежку.
Сёмка встал перед ними и замер. Потом вытер ладони о штаны, хотя руки у него были чистые.
— Чего встал, — буркнул Квас. — Садись на лавку. Ногу давай.
Похожие книги на "Речной Князь 8 (СИ)", "Afael"
"Afael" читать все книги автора по порядку
"Afael" - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.