Девятиэтажка. Трилогия (СИ) - Ветров Клим

Пленных взяли минимум. Даже с учётом того, что в этот раз, вопреки обыкновению, раненых не добивали. На всю ораву – человек пятнадцать в разном состоянии, в основном плачевном. Ожоги, рваные раны, переломы. Исключение – оглушённый Сергеем командир. Он так и не пришёл в себя, но дышал ровно. Каких‑то ран, кроме небольшого рассечения на голове и синяков, у него не было. Его, связанного, погрузили на отдельную телегу.

Своих же раненых отправили домой сразу, едва стемнело. Пара плоскодонок, набитых стонущими, перевязанными бойцами, отчалила в сопровождении докторов. Володю прооперировали прямо на месте – медик Андрей сделал все что смог, но прогнозов никаких не давал. Мальчишку погрузили и отправили со всеми.

Остальные суда до верху набивали телами, разгребая завалы. Работа кипела в свете факелов. Римлян раздевали до нитки – доспехи, оружие, даже сапоги, всё шло в дело, – и оттаскивали в сторону, в общую кучу. Хоронить их никто не собирался. Своих же, наоборот, аккуратно, бережно относили на корабли. Каждого узнавали, каждого называли по имени. Многие плакали, ничуть нее стесняясь.

Сергей бесцельно бродил по полю битвы. Перевязка, сделанная на скорую руку, уже пропиталась кровью. Он получил первую помощь – рану щедро плеснули спиртом, отчего он едва не взвыл, и замотали чистой тряпкой, – но на большее не было ни времени, ни сил. Физически помочь он не мог: рана не давала поднять даже пустое ведро. А командовать – не мог говорить. Рот открывался, мозг давал команду, язык шевелился, но звука не было. Даже не то чтобы голос пропал – просто слова не рождались. Контузия.

Он не переживал. Ходил среди тел, смотрел на лица, на застывшие гримасы боли, на остекленевшие глаза. Вдыхал запах горелого мяса, пороха, крови. В ушах всё ещё стоял звон, и звуки доносились глухо, безликим эхом.

Генерал подошёл неслышно. Сергей заметил его, только когда Максимов встал рядом, заслонив собой свет факелов. Он что‑то сказал – Сергей не расслышал, только увидел, как шевелятся губы. Генерал понял, кивнул и повторил громче, почти в самое ухо:

– Если бы не твои мальчишки, неизвестно, чем бы всё кончилось. Римлянам как раз той сотни и не хватило, чтобы дойти до пушек. А без пушек итог был бы совсем другой. Ты всё правильно сделал.

Сергей слышал. Слова доходили, хоть и с трудом. Он понимал: генерал прав. Да он и так знал это. Был уверен. Но перед глазами, как приклеенные, стояли хрипящие, захлёбывающиеся собственной кровью парни. Белобрысый, которому пилум пробил горло. Чернявый, рухнувший с разрубленным виском. И Володя, лежащий на боку со стрелой в груди. Он смотрел на генерала и молчал. Да и что тут можно было сказать? Генерал, кажется, понял. Положил руку на здоровое плечо, сжал и пошёл дальше.

Сбор трофеев продолжался всю ночь и всё утро. Римляне готовились основательно – это теперь было видно невооружённым глазом. В уцелевших строениях за частоколом нашли огромные запасы зерна, вяленого мяса, масла, вина. Добротные, на совесть срубленные бараки с деревянными нарами. Кузницу с заготовками для наконечников стрел и пилумов. Склады со стрелами, запасными щитами, мотками тетивы. Всё по уму, всё с римским размахом и расчётом.

Днём, когда последних павших погрузили на лодки, сложив туда же трофеи, остатки городка подожгли. Пламя занялось быстро, с треском пожирая сухое дерево, и чёрный дым столбом поднялся к небу. Сергей смотрел на это с борта плоскодонки набитой трупами. Там дым, тут запах. Лето, жара, дух стоял такой, что спасала только трубка. Он курил, не переставая, – перебивая сладковатую вонь разложения, и пока плыли, скурил все запасы табака, что были с собой.

Когда причалили к девятиэтажке, наверх его почти отнесли. Сил самостоятельно передвигаться не было. Ноги заплетались, перед глазами всё плыло. В квартире Анна, увидев его, ахнула. Молча уложила, разрезала пропитанный кровью рукав, промыла рану и заново перевязала. Потом дала выпить что‑то невкусное, горькое, видимо на спирту и травах. Он выпил, и почти мгновенно уснул.

Спал плохо. Нервно. Во сне снова гремели пушки, ревел барабан, выли ракеты. Перед глазами вставали лица убитых пацанов. Из сорока отроков, что пошли с ним в то утро, в живых осталось восемнадцать. Плюс трое пушкарей. Да, девятиэтажников среди погибших не было, но это его мало успокаивало. Потому что эти мальчишки – они уже никогда не вернутся. И он, то и дело просыпаясь в холодном поту, снова и снова видел их лица.

На похороны он не пошёл.

Когда за окном ударили барабаны, призывая проститься с павшими, – Сергей попытался встать, но не смог. Ноги не держали, правая рука онемела от плеча до кончиков пальцев, а рана, ещё вчера казавшаяся терпимой, теперь болела так, что он периодически терял сознание. Мир плыл, стены качались, потолок с микротрещиной дрожал. Не в силах подняться, он рухнул обратно на подушку.

Анна, хлопотавшая на кухне, услышала возню, заглянула, приложила ладонь ко лбу и ничего не сказав, вышла. Через минуту вернулась с кружкой травяного отвара и тряпкой, смоченной в уксусе. Положила компресс на лоб, помогла напиться. Сергей пил, захлёбываясь, и зубы стучали о край кружки. Его колотило. Крупной, неостановимой дрожью, какая бывает, когда организм борется с заразой, попавшей в кровь. Нож римлянина, прежде чем войти в плечо, прошёл через грязь, пот и чужую кровь, и теперь всё это делало своё чёрное дело.

Ему резко стало хуже. Жар усилился, и Сергей начал бредить. Ему казалось, что он снова на поле, что римляне опять идут – мерно, неумолимо, – и он кричал во сне, звал пацанов, выкрикивал команды, которых никто не слышал. Анна не отходила. Меняла компрессы, поила отварами, вливала в рот ложку за ложкой горькую настойку на спирту. Андрей, забежавший на минуту, осмотрел рану, покачал головой и сказал, что задеты связки, возможно, началось заражение и без антибиотиков никак. Он сделал укол, велел Анне продолжать обтирания и ушёл, пообещав зайти позже.

Сергей же то проваливался в темноту, то выныривал. Слышал, как снаружи, у подножия утёса, бьют погребальные барабаны. Доносились голоса, слова прощания. Он знал: там, на берегу, горят костры. Его пацанов, его мальчишек провожают в последний путь. А он лежит здесь, беспомощный, и не может даже встать, чтобы отдать им должное. От этой мысли стало совсем горько. Он закрыл глаза и снова провалился в забытьё.

Глава 9

Абордажа не будет

Так пролежал он почти неделю. В бреду, в горячке, то проваливаясь в темноту, то выныривая на поверхность. Анна почти не отходила. Меняла компрессы, поила с ложки, делала уколы – антибиотики кололи дважды в день, и они, вместе с её упрямством, вытащили его с того света. На пятый день жар спал. На шестой он уже сидел в постели. А на седьмой – вышел на балкон.

Внизу всё жило привычной жизнью. Дымили трубы мастерских, на плацу маршировали бойцы, у причалов покачивались лодки. И кое‑что новое: на стапелях, заложенный у самой воды, темнел остов будущего корабля. Судя по размерам – самый маленький, разведчик. Первый из тех, что должны были стать новым флотом.

А новостей было много. Анна рассказывала ему что‑то, пока он лежал в бреду, но всё это воспринималось как через мутную призму – искажённо, обрывочно, неинтересно. Теперь же, сидя на табуретке и подставив лицо солнцу, он с удовольствием слушал всё заново. Анна сидела рядом, чинила его рубаху и говорила.

Первое и основное – пленный римский офицер. Тот с которым Сергей дрался на ножах. Он оказался не просто командиром кавалерии. Это был стратиг фемы Климата – военный губернатор всех византийских владений в Крыму. Второй человек после наместника Херсонеса, а по военной линии – и первый. Имперская аристократия в третьем поколении, дальний родственник семьи Фок, лично знакомый с василевсом.

Наученные опытом игры в дипломатию – как старым миром, так уже и здесь, – с ним не церемонились. Иглы под ногти, пакет на голову – зашли как здрасьте. Стратиг держался недолго. Рассказал всё и даже больше чем всё. Под конец даже начал придумывать – лишь бы не пытали. Его слова проверили, перепроверили через других пленных, и картина вырисовывалась безрадостная. Империя готовила большую войну. И то, что случилось под городком, было лишь пробным ударом. Попыткой выведать секрет гремящего оружия, или хотя бы научиться ему противодействовать.