Девятиэтажка. Трилогия (СИ) - Ветров Клим

Новость номер два. К ним на службу прибыли ещё два варяжских ярла, тоже сбежавшие от нападок римлян. Вместе с семьями, кораблями и скарбом. Потрёпанные, потерявшие земли, но воинов, готовых встать под ружьё, у них было гораздо больше, чем у первого Ульфа, – почти три сотни отъявленных головорезов, прошедших через десятки и сотни битв. Их приодели, выдав трофеи из последних, и распределили между всеми тремя полками, не только заместив потери, но даже с небольшим приростом. Теперь «Волчий», «Новороссийский» и «Владимировский» снова были укомплектованы до штатной численности.

Из Киева Владимир прислал три десятка сирот вперемешку с детьми своего окружения. Все они хотели знаний, ведь девятиэтажка стала чем‑то вроде МГУ или МГИМО в старом мире. Тем, что ребёнок обучается в каменной крепости, гордились, хвастались и боролись за место в учебном классе. Это было престижно. Это давало будущее.

В‑третьих, а может, и во‑первых, поправлялся Володя. Ранение его было серьёзнее, чем у Сергея, но организм молодой, справился, хоть и не без помощи современных лекарств. О том, что будет, когда закончатся антибиотики, Сергей старался не думать, и на то что они смогут сами что‑то синтезировать, надежд не питал. У них был микробиолог – один из гражданских из второго подъезда. Когда его спросили про пенициллин, он прямо, без обиняков, зарезал их мечты. Теоретически, сказал тот, технология выглядит просто: дать хлебу заплесневеть, выделить сине‑зелёную плесень, вырастить её в питательном бульоне. На практике – кошмар.

Нужен правильный штамм – из сотен видов плесени только некоторые производят пенициллин в ощутимых количествах. Просто хлебная плесень может быть бесполезной или даже токсичной. Нужна стерильность – весь процесс, от глиняных плошек до ферментации, должен быть стерильным, иначе вместо пенициллина вырастет что угодно, включая смертельно опасные грибки. В десятом веке это почти недостижимо. Нужна ферментация – жидкий питательный бульон, аэрация, насосы, фильтры. Нужно выделение – пенициллин очень нестабилен, его нужно экстрагировать органическими растворителями при низкой температуре, а холодильников у них нет. И, наконец, дозировка и безопасность: неочищенный бульон содержит кучу токсинов, инъекция вызовет анафилактический шок, а приём внутрь бесполезен – пенициллин разрушается кислотой желудка.

Так что вердикт был неутешительным. Можно попытаться получить несколько доз неочищенного препарата для спасения одного умирающего, но для массового лечения раненых это не годится. Даже в полевых условиях двадцатого века это было сложной задачей. Здесь – почти невозможной.

Так что Сергей понимал – те лекарства что пошли на него, не достанутся кому‑то другому, возможно его сыну.

Позже, когда они сидели с Анной вечером на кухне и разговаривали, речь зашла о мироустройстве. Сергей посетовал, что с такой интенсивностью боевых действий нормальный мир они построят очень не скоро, а нормальной жизнью – вообще непонятно, заживут или нет.

– А что для тебя нормальная жизнь? – спросила Анна.

Сергей задумался. Потом сказал:

– Такая, чтобы не переживать за детей. За их будущее.

Анна улыбнулась – мягко, понимающе.

– А там, в том, прошлом, думаешь, нормальная, отличная от этой, жизнь?

Сергей пожал плечами. Анна продолжила:

– Да, за счёт технологий может показаться, что отличная. Но на самом деле – не так. Не совсем так. Люди не меняются, что в десятом веке, что в двадцать первом. Вот что ты можешь сказать про здешних князей? Какие они как люди? Смог бы ты подружиться хоть с кем‑то из них?

Сергей задумался, потом ответил:

– Вряд ли.

– А там, там мог бы? С мэром, депутатом?

Тут Сергей ответил уверенно:

– Нет.

– Ну вот ты и ответил на свой вопрос. Все войны развязывают те, кто у кормушек, борясь за эти самые кормушки. Третьего не дано. Да и вообще, если человек реально тянется во власть, значит он дозрел, в нём выгорело всё то, что мы называем совестью. Да, они говорят красивые слова, могут вести за собой народ, но сами по себе они уже не нормальные – власть, и даже просто стремление к ней, кардинально изменили их.

Сергей перебил:

– Но не все же такие?

Анна согласилась.

– Да, не все. Только исключения подтверждают правила, сам же знаешь. Здесь, в этом времени, всё даже честнее в каком‑то смысле. Здесь никто не притворяется. Здесь война – это война, а мир – это мир. И те, кто рвётся к власти, не скрывают, зачем они это делают. Это там, в будущем, всё завуалировано красивыми словами про демократию и права человека. А здесь – проще. Здесь всё видно. И поэтому, может быть, даже легче. Потому что знаешь, чего ждать.

Сергей долго молчал, глядя на огонёк свечи. Потом вдруг нахмурился и спросил:

– Но как тогда быть с генералом? Он ведь тоже власть?

Анна покачала головой.

– Нет, Серёж. Он – лидер. Тот, кого выбрали мы сами. Власть и лидерство – это разные понятия, в самой своей сути. Власть берут, лидерство – отдают. Власть держится на страхе и подчинении. Лидерство – на доверии. Генерал не рвался командовать, не расчищал себе место локтями. Его выбрали мы, потому что поняли: он справится. Он не властвует над нами – он ведёт. И пока он чувствует эту грань, пока не переступает её – он остаётся лидером. Как только переступит – станет властью. Со всеми вытекающими.

Сергей снова замолчал, глядя на огонёк свечи. Потом усмехнулся.

– Значит, мы просто строим ту же самую систему, только на тысячу лет раньше?

– Может быть. А может, и нет. Может, у нас получится иначе. Мы же помним, как было там. Может, это нам поможет не повторить ошибок.

– Хотелось бы верить.

А утром пришло известие, что у берегов Херсонеса собирается римский флот. Владимир, чьи дозорные ладьи заметили скопление вражеских вымпелов, очень жаждал получить поддержку от союзников. Гонец, молодой парень с княжеским стягом за спиной, загнал коня и чуть не погиб сам, неся эту весть. Сергей, сидевший на своей балконной табуретке с кружкой пшеничного кофе, услышал новость от Анны и выругался. Что им, неймется, что ли? Только‑только разобрались с одной засадой, только‑только похоронили пацанов – и вот опять. Римляне словно не знали усталости.

Но, выругавшись, он вдруг поймал себя на мысли, что злость эта какая‑то неполная. Что под ней, на самом дне, шевелится что‑то похожее на азарт. Он устал. Устал от лежания на диване, от балконной табуретки, от вынужденного безделья. Плечо ещё ныло, рука слушалась плохо, но в целом он чувствовал себя уже вполне боеспособным. Хотелось пожить по‑человечески. Чтобы свобода, ветер, грохот пушек.

Да и морской бой – это совсем не то, что сухопутный. На земле римляне ещё могли что‑то противопоставить – те же широкие щиты, конницу, дисциплину. На море же преимущество девятиэтажников было фатальным для противника. Скорость, манёвренность и главное – огневая мощь. Драккары и дромоны Новороссийска были вооружены пушками, которых не имел ни один флот этого времени. Это как на танке против трактора – примерно такое соотношение. Один залп картечью мог смести с палубы половину экипажа, а ядро – пробить борт. Римские корабли, даже самые большие, не были рассчитаны на такой удар.

Поэтому, не дожидаясь, пока его позовут, Сергей поднялся, натянул чистую рубаху, поплевал на торчащие дыбом волосы, и поднялся к генералу.

Максимов не возражал. Поинтересовался только здоровьем – так, для проформы, потому что видел: перед ним стоит не больной, а человек, который уже всё для себя решил. И сказал, что выходят через четыре часа тремя дромонами и парой экспериментальных драккаров, почти без десанта, но с упором на огневую мощь: носовые и кормовые стомиллиметровки, бортовые шестидесятки, вертлюжные пищали и ракетные установки. Дромоны же обычные, несущие и приличное количество бойцов, и максимально вооруженные огнестрелом.

Сергей понимал такую тактику. Драккары быстрее, маневреннее, они должны были первыми ворваться в строй врага, расстрелять самые опасные цели и связать противника боем. Дромоны, более вместительные, но медлительные, подойдут следом, и высадят десант – если дело дойдёт до абордажа. А если нет – добьют уцелевших с дистанции. Всё просто. Всё, как они уже делали не раз.