– Страшно?
Равиль не стал отвечать сразу. Помолчал.
– Не хочется сдохнуть под самый занавес. Вот и всё.
Я не нашёлся, что ответить. Потому что это было честно.
В эти же дни Морозов начал смотреть пополнение для группы. Не официально, конечно. Официально люди у него в группе были. Как положено по штату, даже с пофамильным списком. Но на деле в боевую группу абы кого не брали. Особенно вместо тех, кто уходил на дембель.
На следующий день человек пятнадцать молодых выстроили возле полосы препятствий за расположением. Разных. Кто‑то из нашего же пополнения, кто‑то прибыл раньше. У всех лица вроде одинаковые: загорелые, напряжённые, с попыткой выглядеть спокойными. Я среди них увидел Макса.
Он стоял во втором ряду, с автоматом за спиной, смотрел прямо перед собой и делал вид, что меня не заметил.
Морозов прошёл вдоль строя.
– Кто хочет в мою группу, шаг вперёд.
Шагнули все. Равиль тихо фыркнул мне на ухо.
– Орлы.
Морозов даже не улыбнулся.
– Хорошо. Задача простая. Полная выкладка, подъём на склон, спуск, перенос ящика с боеприпасами, полоса, стрельба. Потом вопросы. Кто начнёт изображать умирающего – сразу свободен. Кто начнёт геройствовать – тоже свободен. Мне идиоты не нужны.
Они побежали. Мы смотрели. Раньше, в Чирчике, я сам был таким же. Старался показать, что могу. Дышал через зубы, терпел, смотрел на сержантов и думал: только бы не опозориться. Теперь я стоял рядом с Равилем и Быковым и замечал совсем другое.
Кто бережёт силы. Кто сразу рвёт вперёд, а через десять минут начинает шататься. Кто помогает соседу молча, без показухи. Кто, наоборот, делает вид, что не видит чужой беды. Кто держит оружие так, будто оно часть тела, а кто таскает его как неудобную палку.
Макс шёл неплохо. Не первый, но ровно. На подъёме не сорвался, на спуске не посыпался. Когда один молодой подвернул ногу и начал материться, Макс подхватил его ящик с одной стороны, помог дотащить до отметки, но не стал вокруг этого устраивать спектакль. Быков заметил.
– Твой знакомый?
– Земляк. С одного призыва, вместе в учебке были.
– Нормально идёт.
Я промолчал.
После полосы их погнали на стрельбище. Там всё стало ещё понятнее. Уставший человек сразу показывает себя настоящего. Один начал торопиться, дёргать спуск и мазать. Второй забыл сменить магазин и потом тупо смотрел на автомат, будто тот его предал. Третий, наоборот, отработал спокойно. Макс отстрелялся средне.
Равиль стоял рядом, щурился.
– Можно его взять, – сказал он вдруг.
– Кого? – спросил я.
– Твоего дружка. Не самый быстрый, зато голова на месте. В горах это важнее.
– Ты его не знаешь.
– А мне и не надо. Я на ноги смотрю. И на глаза. Глаза у него шальные. Не зассыт точно, я много таких перевидал. Он же в обороне базы стоит? Ну тогда под обстрелами бывал уже, знает, что это такое.
Потом были вопросы. Морозов спрашивал коротко. Что делать, если потерял контакт с головным дозором. Как вести себя под миномётным обстрелом. Куда смотреть на тропе. Как идти в группе ночью. Что важнее – скорость или тишина. Когда открывать огонь.
Ответы у молодых были разные. Кто‑то говорил учебными фразами. Кто‑то честно признавался, что не знает. Морозов последних слушал внимательнее, чем тех, кто сыпал красивыми словами. Когда очередь дошла до Макса, старлей спросил:
– Почему хочешь к нам?
Макс на секунду задержался.
– Не хочу на базе сидеть, товарищ старший лейтенант.
– Почему?
– Потому что сюда не за этим ехал.
Морозов посмотрел на него долго.
– Все так говорят. А потом некоторые начинают понимать, что база – место хорошее. Кормят, стреляют не каждый день, спать можно в кровати, а не на земле.
Макс молчал.
– Под огнём был?
– Да, во время обстрелов расположения отряда.
– Раненых носил?
– Нет.
– Мёртвых видел?
– Нет.
– Тогда ты пока не знаешь, чего хочешь.
Макс побледнел, но не отвёл глаз.
– Возможно.
Быков тихо хмыкнул. Морозов кивнул.
– В строй.
К вечеру список сократился до пяти человек. Макс в него попал. Ещё один крепкий узбек из охранной роты по имени Имрон, молчаливый парень по фамилии Шаповалов, худой радист которого Морозов проверял вместе с Лобановым, и один совсем молодой ефрейтор, который на вид был тихий как мышь, зато на подъёме тащил ящик с патронами так, будто он ничего ни весит.
Равиль уходил. Быков, Лобанов, Саевич и Вебер тоже. Двое из новеньких должны будут стать моими подчиненными, вместо убывающих дембелей. Люди, рядом с которыми я уже привык ходить, есть, спать, стрелять, вдруг должны были исчезнуть.
Глава 15
Двадцать пятого марта отряд построили на плацу. Строились все, как положено. На построение не вышла только охрана базы, суточный наряд и те, кто в это время был на боевом выходе. Остальные стояли поротно, ровными коробками, в вычищенной форме, с оружием, без лишних движений и разговоров. Никакого гомона не было. Никто не шептался, не переговаривался, не отпускал шуточек. Даже Равиль стоял молча, вытянувшись в строю и глядя прямо перед собой.
Плац был обычный для полевых частей Советской армии в Афганистане – утоптанная пыльная площадка между штабом и казармами. С одной стороны стояли БМП под маскировочными сетями, с другой тянулись штабные вагончики, антенны и мешки с песком. Над базой висели горы, холодные и серые после ночи. Обычное хмурое афганское утро, темные тучи предвещали скорый дождь, ничего особенного. Да и построения солдат никогда не радуют. Красиво, конечно, когда бойцы в парадном строю стоят, но это только с виду. Когда ты сам в этом строю, тебе эта красота никакого удовольствия не доставляет. Но в этот день всё было иначе, глаза бойцов горели от предвкушения чего‑то хорошего.
К штабу вынесли знамя отряда. Знамённая группа встала отдельно. Командир отряда, начальник штаба и замполит вышли перед строем. Команды подавались коротко, без крика, но слышно было на весь плац.
– Отряд, смирно!
Строй и так стоял подобравшись, а тут вытянулся ещё сильнее. Начальник штаба доложил майору о построении. Командир отряда раскрыл папку и начал читать приказ об увольнении в запас военнослужащих, выслуживших установленные сроки службы.
Фамилии звучали одна за другой. Дембеля выходили из строя и становились отдельной шеренгой. Без улыбок, без показного веселья. Только лица у многих были странные – будто они сами ещё не верили, что этот день всё‑таки наступил.
Когда назвали Равиля, он сделал шаг вперёд чётко, по уставу. Потом вышел Быков. За ним Лобанов, Саевич, Вебер и ещё несколько стариков из других групп.
Я смотрел им в спины и вдруг понял, что всё это действительно заканчивается. Для них – война, база, выходы, облёты, ночёвки в горах, обстрелы и чужая страна. Через несколько дней они уедут. А мы останемся.
После приказа дембелей подвели к знамени отряда. Знамя чуть шевелилось на ветру. Прощание проходило торжественно. Каждый подходил, останавливался, снимал головной убор, вставал на колено и целовал край кроваво красного полотнища. Никто не улыбался. Никто не кривлялся. Даже самые разговорчивые старики в этот момент были серьёзными.
Потом командир отряда снова раскрыл папку.
– Указом Президиума Верховного Совета СССР, за мужество и отвагу, проявленные при выполнении боевых задач…
Начали зачитывать список награжденных. Из строя вызывали бойцов и офицеров. Кому‑то вручали медаль, кому‑то – орден. Нескольких бойцов наградили от имени ДРА. Морозова тоже вызвали. Он вышел спокойно, будто его не награждали, а просто вызвали к командиру для доклада. На грудь старлей упала ещё одна рубиновая звезда.
Я стоял в строю и слушал вполуха. Награды были делом заслуженным, но вроде как чужим. Для тех, кто уже давно здесь, кто много раз ходил в горы, кто потерял друзей и сам ни раз возвращался назад только чудом, на честном слове. И вдруг прозвучало:
