– Вперед! – Заорал Богдан.
Мы побежали вверх по складке. Теперь надо было догнать своих, пока погоню прижали к скалам вертолетчики. А это оказалось едва ли не хуже самого боя. После короткого рывка лёгкие горели. Во рту стояла кровь, хотя вроде меня никто не ранил. Ноги стали чужими. Пулемёт вдруг превратился не в оружие, а в кусок рельса, который кто‑то зачем‑то повесил мне на плечо. Равиль шёл впереди, часто оглядываясь.
– Серый, только не сдохни. Немного осталось.
– Сам… не сдохни. – Прохрипел я в ответ.
– За меня не переживай, я точно не сдохну сегодня. У меня грандиозные планы на вечер.
– Какие?
– Сходить в баню и пожрать.
Богдан хрипло засмеялся позади.
Мы поднялись до каменного зуба, ушли вправо, как велел Морозов. Там склон на несколько метров прикрывал нас от нижнего русла. Стрельба стала глуше. Потом снова ближе. Кто‑то всё‑таки продолжал идти за нами, но уже не так быстро. Сверху ударил одиночный выстрел. Сухой щелчок выстрела из снайперской винтовки.
– Свои! – донёсся голос Оздоева. – Не стреляй, пулемётчик хренов! Поднимайтесь, прикрываю.
Мы выползли к ним почти на четвереньках. Группа была метрах в ста ниже седловины. Все лежали за камнями, готовые встретить погоню, но носилки с Быковым находились дальше, под прикрытием двух здоровых валунов. Морозов сидел рядом с радистом. Увидев нас, он только коротко кивнул. Никаких «молодцы». Никаких «как дела». Не до того. Но по лицу было видно: ждал.
– Тридцать две минуты, – сказал Богдан, падая за ближайший камень. – Даже с перевыполнением.
Равиль лёг на спину и закрыл глаза. Я сел рядом, поставил ПКМ на землю и только теперь понял, что у меня трясутся руки. Мелко и противно. Я сжал кулаки, но не помогло. Встряхнувшись, я снова принялся перезаряжать пулемет.
Морозов закончил разговор и повернулся к нам.
– Вертушки через десять‑пятнадцать минут. Площадка за седловиной. Последний рывок. Крокодилы нас прикроют.
Он поднялся, поморщился от боли в руке, но тут же выпрямился.
– Всё, пацаны. Осталось чуть‑чуть. Не расслабляться.
Никто и не расслаблялся. Снизу снова донеслись крики. Потом очередь. Потом где‑то далеко, уже за соседним гребнем, глухо легли артиллерийские разрывы. Мы подняли Быкова и пошли вперед. Солнце уже вылезло из‑за гор. Оно било прямо в глаза. Внизу дымилось ущелье. Над ним кружили Ми‑24. А где‑то впереди, за перегибом, должны были сесть Ми‑8.
Я шёл, спотыкаясь о камни, с пулемётом на плече, и думал только об одном: дойти. Просто дойти до этой проклятой посадочной площадки. И желательно своими ногами.
Глава 14
До площадки мы всё‑таки дошли. Уже потом, спустя неделю, лёжа в санчасти на мягкой койке и глядя в побеленный потолок, я иногда пытался вспомнить тот последний рывок к вертолётам подробно. Но память сохранила только куски.
Пыль. Грохот винтов. Лицо Морозова, перекошенное от злости, когда он орал что‑то, перекрикивая шум двигателей. Быкова на носилках. И запах керосина.
Ми‑8 который нас забирал, сел за седловиной буквально на пару минут. Он ещё не успел полностью коснуться земли, а мы уже бежали к нему, пригибаясь под потоками воздуха. Крокодилы кружили выше, время от времени уходя в сторону ущелья и снова возвращаясь. Где‑то внизу ещё стреляли.
Меня тогда уже качало. Шея горела, тельняшка под воротником была мокрой и липкой, но я думал, что это просто кровь с рассечённой щеки течёт за шиворот. Не до себя было.
Быкова загрузили первым. Ивлев и ещё двое буквально затолкали носилки внутрь. Потом начали запрыгивать остальные. Я тоже залез внутрь, неожиданно тяжело. Поставил ногу на аппарель, и меня повело. Морозов это заметил, и дернул меня внутрь, так что я почти упал на него.
Старлей прищурился, посмотрел мне куда‑то за спину. Потом сунул руку мне под воротник и тут же вытащил пальцы в крови.
– Твою мать… Ивлев!
Санинструктор подскочил мгновенно. Только тогда я понял, что голова у меня кружится уже не от усталости. Ивлев задрал мне воротник, матюкнулся сквозь зубы.
– Осколок. На излёте вошел. Повезло дураку.
– Сам дурак, – пробормотал я.
Меня усадили прямо на пол у борта, бинтовать не стали. Ивлев достал ИПП и просто сидел рядом, прижимая свою ладонь с марлевым тампоном к моей шее. Равиль сел с другого бока, то ли чтобы меня поддержать, то ли просто, другого места себе не нашел. Я оказался зажать между санинструктором и гранатометчиком.
Внутри вертолета стоял грохот, но я видел лица парней. Кто‑то смеялся нервным смехом. Кто‑то просто сидел с закрытыми глазами. Осунувшиеся, грязные… Равиль наклонился ко мне и прокричал в ухо:
– Не везучий ты Серёга. Опять тебя духи продырявили.
– Пошёл ты. – Вяло огрызнулся я.
– Не, серьёзно. Две операции – два ранения. Ты опасный человек. С тобой рядом ходить вредно для здоровья.
Ивлев криво ухмылялся.
– У нас пулеметчики в группе вообще долго не живут. Саня два ранения получил, Серега теперь. Говорят, до этого Пашка Авдеев был, так того вообще убили.
– Да идите вы оба нахер! – Возмутился я.
Потом вертолёт тряхнуло, и разговоры закончились. Ми‑8 пошёл вниз по ущелью, почти цепляя брюхом скалы.
Дальше я помню смутно, как в тумане. Мы идем с Ивлевым по вертолетной площадке. Санчасть. Белые стены. Тот же самый капитан‑медик в очках мне что‑то выговаривает. Запах йода и хлорки. Укол. Шею стянуло бинтом. Потом я провалился в сон.
Когда я проснулся рядом сидел Равиль и жрал тушёнку прямо из банки.
– Очухался?
– Сколько я спал?
– Да почти сутки. Тебя после вертушки зашили, ты и вырубился. Я кстати тоже только недавно встал. Дрыхли все без задних ног.
– С Быковом чего?
– Нормально всё с ним. – Отмахнулся от меня грязной ложкой Равиль – Кость не задета, артерии тоже. Дырка насквозь да крови немного потерял. Симулянт, одним словом. Недели через три вернётся.
Я выдохнул.
– Морозов?
– Тоже тут. Руку ему заштопали, уже бегает и орет на всех. Ты же знаешь нашего старлея. Его проще пристрелить, чем уложить лечиться.
Я остался в санчасти ещё почти на неделю. Капитан, хозяин санчасти, крыл и меня и Морозова благим матом и категорически отказался выписывать меня раньше, хотя чувствовал я себя нормально.
– Кто тебе козлу горному разрешал на боевой выход идти с контузией легких⁈ – Орал он на меня на следующий день на перевязке – Жить надоело⁈ А если бы у тебя воспаление началось, осложнения, пневмония⁈ Если бы ты там сдох от отёка⁈ Кто был бы виноват? Морозов? А вот хрен – я! Я тебя освобождение дал от нагрузок, а ты уже на следующий день в горы чухнул! Мудак! И ты и Морозов! Будешь лежать у меня под присмотром Серёгин, пока я сам не решу, что достаточно. Уроды! Штопаешь вас, штопаешь, а вы нихера не цените. И вообще… Ты чё сержант, после каждого выхода теперь ко мне в гости решил заглядывать? Да я тебя в дурку упеку, раз тупой такой и под пули подставляешься, как нехер делать! Герой нашелся, мать твою…
Пришлось лежать. Благо было не скучно, так как лежал я в палате на этот раз не один. Легко раненых и травмированных хватало. Кто‑то руку сломал. Кто‑то контузию получил после очередного обстрела базы с гор. Повар кипятком обварился, уронив чайник на ногу. На этом фоне мой осколок в шею считался почти царапиной.
Но отношение ко мне изменилось. Я это почувствовал сразу. Даже старослужащие из других рот теперь разговаривали иначе. Без привычной снисходительности к молодому. Без подколов. Нормально.
– Это тот пулемётчик из группы Морозова.
– А, который под Мараварой был?
– Он.
Этого было достаточно. Меня уже знали, оценили и приняли. Хоть я и был молодым по сроку службы, но я уже был для них свой.
Однажды вечером в курилке ко мне подсел сержант из третьей роты. Здоровый, с медалью на груди и совершенно седыми висками, хотя ему лет двадцать максимум было. Протянул пачку сигарет.
