Ювелиръ. 1810 (СИ) - Гросов Виктор

Князь усмехнулся, хотя веселья в этой гримасе не было ни на грош.

— Любовь, моя дорогая, крепче золота, надежнее любых векселей. Человек способен предать ради денег, может отступить перед угрозами, но ради женщины, которую считает своей… он перевернёт землю. Нам оставалось лишь дернуть за правильную ниточку, показав, что судьба Элен зависит от его сговорчивости. И это сработало.

Татьяна Васильевна опустила глаза на свою руку, унизанную кольцами. Уголок её рта едва заметно дрогнул.

— Мы использовали их чувства как инструмент, Николай. Превратили её благодарность и его привязанность в рычаги давления. Жестоко, не находишь?

— Необходимо, — отрезал князь. — У нас нет времени на сантименты. На кону жизнь Бориса.

Опираясь на трость, он поднялся и зашагал по кабинету. Сырость обострила старые раны — хромота сегодня бросалась в глаза особенно сильно.

— Признаться, в какой-то миг меня пробрало по-настоящему. Когда он начал отказываться, бубнить про науку, открещиваться от магии. И самое страшное: страха в его взгляде не наблюдалось. Там царила скука. Спасение нашего рода его совершенно не занимало. Жалость к двум старикам, цепляющимся за соломинку, разбивалась о гранит его гордыни. Он был готов уйти. Просто развернуться и оставить нас наедине с нашим бессильным гневом.

Князь замер у камина, гипнотизируя взглядом тлеющие угли.

— И пришлось бить по тщеславию. — Отметила княгиня.

— Да, по самой уязвимой точке любого творца. Предложение «заказа века» остановило его. Неограниченный бюджет, свобода, масштаб… Глаза мастера загорелись. Он перестал слушать нас, начав возводить в уме свои прожекты. Получив игрушку, от которой невозможно отказаться, он попался. Мы купили его гений обещанием бессмертия.

— Это будет стоить нам целого состояния, — возразила княгиня. — Его фантазии способны опустошить казну. Вспомни его «Древо», оно не дешевое. А если он захочет возвести дворец из рубинов?

— Пусть, — князь небрежно махнул рукой, демонстрируя полное презрение к расходам. — Хоть Вавилонскую башню, хоть второй Петергоф. Какая разница? Если Борис умрет… кому достанутся эти дворцы, картины, земли, которые мы собирали веками?

Он обвел рукой кабинет, указывая на скрытые за стенами богатства.

— Казне? Дальним родственникам, этим стервятникам, наверняка мысленно разделив все состояние еще при нашей жизни? Нет, Тати. Я лучше разорюсь, но спасу сына. Я отдам этому мастеру всё, до последней монетки, лишь бы он удержал Бориса на этом свете. Деньги — пыль. Кровь же — вечность. Прерванный род лишает смысла всё накопленное. Мы станем просто именами на могильных плитах.

Дыхание его стало тяжелым. Волнение давалось старику нелегко.

Сев в кресло, князь Николай Борисович словно сбросил груз. Рука, потянувшаяся к чашке, предательски дрогнула — темное пятно чая расплылось по белоснежной скатерти.

— На кон поставлено всё, — хмыкнул он, гипнотизируя взглядом расплывающуюся кляксу. — И на кого? На ювелира. На мастерового, собирающего механические игрушки. Тати, это же безумие. Мы вверяем судьбу рода человеку, говорящему на птичьем языке. Каждый раз одергиваю себя от твоей затеи.

— Разве то речь простого ювелира? — мягко возразила княгиня, промокая пятно салфеткой. — Ты ведь слышал его. Вслушивался в каждое слово.

— Слышал. Слова… Странные, пугающие термины. «Система». «Фильтрация». И эти… как их… «микробы». Что за чертовщина? Ты когда-нибудь слышала о микробах? Похоже на бесов, которых он собрался изгонять.

Князь дернул плечом, отгоняя наваждение.

— Всё это звучит бредом сумасшедшего алхимика. Невидимые враги в воде, отрава в воздухе, яды, сочищиеся из стен… Он намерен превратить жизнь Бориса в военный лагерь, где каждый глоток воды приравнивается к разведке боем.

— Возможно, именно это нам и нужно, — задумчиво произнесла она. За окном дождь чертил на стекле сложные витиеватые разводы. — Вспомни его тон. Наши лейб-медики сыплют латынью, пряча за умными фразами про «гуморы» и «флегму» собственное бессилие. Он же говорил о стратегии, войне.

Княгиня повернулась к мужу, на ее лице явно читалась убежденность в правильном выборе.

— Лекари обычно уповают на авось да молитву. Этот же рассуждал с точностью архитектора, или полководца. Вода, еда, стены — для него это линия столкновения армий. «Я построю крепость», — заявил он. Понимаешь, Николай? Взамен зыбкого молитвенного щита он возводит сооружение. Стены, рвы, бастионы — только выстроенные из порядка.

Достав из жилетного кармана золотую табакерку с эмалевым профилем Екатерины Великой, князь хмыкнул.

— Крепость… Звучит весомо. Основательно. Однако защитишься ли от судьбы водопроводом? Можно ли обмануть рок, заставив лакеев мыть руки спиртом, как он требовал? Слишком земной подход. Слишком… простой. Мы ждали знамения, чуда, взамен получив правила по уборке и питанию. Капуста с рыбьим жиром против родового проклятия? Смешно.

— А вдруг это и есть чудо? — голос Татьяны Васильевны упал до шепота. — Вдруг мы всё это время искали не там? Мы жертвовали на храмы, стирали колени в святых местах, заказывали молебны. И всё же наши дети умирали. Угасали в роскоши, в золотых колыбелях, под святыми ликами. А этот мастер… он пришел, указал пальцем и сказал: «Яд в воде и игрушках». И мальчик Текели выжил. Спасло его знание, молитвы оказались бессильны.

Она подалась вперед, сжимая подлокотники.

— Вспомни Николя. Мальчишка стоял одной ногой в могиле. Светила науки махнули рукой, бормотали про «порчу крови». Саламандра вытащил его, просто выкинув из дома оловянные фигурки и сменив трубы. Кто бы мог подумать?

— Николя… — пробормотал князь. — Да уж… Я видел мальчишку на днях — розовощекий, крепкий, а ведь был тощим и слабым.

Открыв табакерку, он взял щепотку, но вместо того чтобы понюхать, бездумно растер табак между пальцами. Коричневая пыль осыпалась на халат.

— Знаешь, Тати, я всю жизнь собирал редкости. Картины, статуи, геммы. Глаз наметан отличать подлинник от фальшивки. У этого человека… особый взгляд. Он смотрит сквозь предметы. Видит скелет мира, скрытый за фасадом. Вспомни печать — он заставил золото течь подобно воде, заставил льва рычать без звука. Он подчинил себе металл.

— Именно, — подхватила княгиня. — Он делает невозможное возможным. Его «Лира» поет от тепла рук, печать оживает от касания. Он властвует над вещами. Почему бы ему не властвовать и над телом? Ведь тело — та же материя. Сложная, живая, но материя. Поэтому мы не прогадали…

— Металл — иное дело, — князь покачал головой, и в голосе снова заскрипело сомнение. — Металл мертв и покорен. Его можно расплавить, перековать, принудить к службе. Живой человек — не механизм, это тайна Божья. Влезть в замысел Творца своими «микробами»? Он примеряет на себя роль Бога, Тати. Не надорвется ли? И не накажет ли нас Господь за подобную дерзость? Не будет ли хуже?

Он уставился на свои руки — старые, в пигментных пятнах, с набухшими венами.

— Мы просим его починить жизнь. Исправить ошибку природы.

— Выбора нет, — отрезала княгиня. В голосе зазвенела сталь, державшая в узде половину Петербурга. — Гордыня или нет — плевать. Я мать, похоронившая своих сыновей. Я видела их угасание, и ни врачи, ни священники не смогли остановить смерть. Смерти Бориса я не переживу. Если этот мастер берется помочь — я поверю ему. Поверю в невидимых зверей, в черта лысого, лишь бы сын жил и сумел возродить род.

Встав, она подошла к мужу и положила руки ему на плечи. Прикосновение вышло требовательным.

— Взгляни правде в глаза, Николай. Он ни разу не подвел. Ни с печатью, ни с «Лирой». Всегда выполнял обещанное, даже с лихвой. Он честен. Сказал нам в лицо: «Я не маг». Другой, почуяв наш страх, деньги, начал бы сулить золотые горы, тянуть миллионы на обряды. Саламандра предложил тяжелую, грязную работу, непонятную нам, да. Этот подход внушает доверие больше сладких обещаний чудотворцев.

Князь накрыл её ладонь своей. Пальцы дрожали.