На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём

— Здравия желаю, товарищ майор.

— Слышь, Никита, а ты ничего не чувствуешь? — спросил Горбунов тихо, глядя куда-то мимо него. — Пахнет чем-то…

Лейтенант растерянно пошмыгал носом.

— Вроде… нет, товарищ майор. А чем пахнет?

— Бардаком, — отрезал Горбунов.

Его лицо, обветренное, с жёсткими складками у рта, не выражало ни гнева, ни раздражения. Только холодную, цепкую сосредоточенность.

— Сергеев с тобой?

— Так… так точно… — несколько удивлённо доложил лейтенант по имени Никита.

— Скажи, чтоб вышел в коридор, и оба за мной.

— Есть…

Он не стал объяснять. Объяснения — для отчётов. А сейчас нужно было действовать по старому, известному всем офицерам правилу: не возьмёшь бойца с поличным, потом ничего не докажешь. Очень хорошо старый замполит знал, что солдат, если уж залетел, то будет отнекиваться до последнего. Значит, нельзя предоставить ему такой возможности.

Стук костяшками по трубе прозвучал резко, словно выстрел. Это Чижик бил тревогу.

Время, это упругое, тягучее вещество, вдруг спрессовалось в алмазную грань под названием «сейчас».

Все, кто был в подсобке, застыли, словно поражённые глухим звуком металлического стука, прокатившегося по трубе. Их взгляды, испуганные, ошарашенные, все как один впились в меня.

К счастью, к этому моменту мы уже убрали все следы беспорядка, а неприятный хмельной туман, царивший в небольшом помещении, совсем рассеялся, вытесненный промозглой уличной прохладой.

Однако последняя, главная улика всё ещё оставалась на своём почётном месте — самогонный аппарат по-прежнему покоился на ящиках и табурете.

Внезапно я почувствовал на себе взгляд Зубова. В глазах у старшего сержанта замерла напрасная надежда — мол, может, пронесёт, может, спрячем.

Но остальные смотрели на меня совершенно с другим вопросом во взгляде. «Что делать дальше? — звучал он. — Кто решится? Кто возьмёт на себя…»

— Разбираем, — сказал я, и слово это прозвучало словно приказ, не терпящий каких-либо обсуждений и возражений. — Разбираем на части. Детали, которые не вызовут подозрений, — распихать по углам. Всё остальное — выкинуть вон, через форточку.

— Что⁈ — хрипло вырвалось у «профессора», а сам он просто окаменел от изумления. Только и смог, что поправить свои крупные очки. — Нельзя! Это же… Месяц работы! Мы…

— Фляжки, примус ещё можно спрятать, — покачал я головой. — Они подозрения не вызовут. Но найдут офицеры змеевик — и мы попадём под трибунал, Витя.

— Нет! — голос Зубова едва не сорвался на крик. Он отшатнулся, прикрывая «реактор» телом, как мать своего ребёнка. — Я не дам! Мы же почти… Можно вынести его куда-нибудь! Они не найдут! Разобрать по винтикам! Я… Я сам спрячу всё, что…

— Отойди, Витя, — проговорил я, шагнув к старшему сержанту. — Поигрались и хватит.

Перепуганный взгляд Зубова забегал между мной и подпиравшим сержанта с другой стороны Сомовым.

Сомов, молчаливый и мрачный, приблизился и взял Зубова за плечо. Хватка была железной, профессиональной — как для конвоирования.

— Витя, — прошипел Сомов. Его лицо было неподвижным, лишь желваки играли под скулами. — Селихов дело говорит. Поигрались и хватит.

Зубов пытался вырваться, но Сомов лишь усилил хватку. Зубов лишь несколько мгновений смотрел Сомову в глаза. И не решился возражать. Отвёл взгляд.

— Лёша, Костя, — кивнул я на застывших за спиной Сомова солдат. — Давайте, парни, дружно.

Мы засуетились, хватая детали, заворачивая их в тряпьё, рассовывая по углам всё, что можно было рассовать. Работали быстро, скоро, громко и неаккуратно. Но работали.

Сам я взял ещё тёплый змеевик. Медный, идеально начищенный, он оставался главной уликой во всём этом дурнопахнущем деле. Найдут — не отвертимся.

Недолго думая, я подскочил к форточке вслед за Сомовым, уже выкинувшим туда трубки. А потом — швырнул его наружу, в снег.

Аппарат перестал существовать. От него остались лишь лужица на полу, которую Сомов уже вытирал последней сухой ветошью, да призрачный запах, который никак не хотел выветриваться окончательно.

— Леха! — скомандовал я, указывая на форточку. — Ты пролезешь⁈ Снаружи надо прибраться!

Дважды повторять не пришлось. Я сделал руки ступенькой, и высокий, но худощавый Леха тут же подскочил, прыгнул, оперся о мои руки и полез в форточку.

— За… застрял… — запыхтел он, смешно дрыгая ногами.

— Давай, братцы! Толкай! — вполголоса приказал я.

Все немедленно подскочили к Лехе, стали хватать его за сапоги и выпихивать наружу. Мгновение, ещё одно, и Леха всё же протиснулся в узкую форточку, выползая с цокольного этажа.

И тогда мы услышали их. Неспешные, тяжёлые шаги по бетону коридора. Судя по звуку, к нам шли несколько человек. Несколько офицеров.

— Встать! Всем встать и построиться! — приказал я.

Не успели мы вытянуться по стойке «смирно», как дверь без всякого стука раскрылась.

Глава 8

Дверь открылась не резко, а как-то властно и неторопливо. Так, будто её отодвинула не чья-то рука, а просто выдавило давление самой тишины, звеневшей в коридоре. А потом вошёл он. Тот, кого больше всего можно было ожидать.

Майор Горбунов, служивший у нас замполитом и, кроме того, уже давно знакомый мне по по прошлым «шалостям» КГБ, заполнил дверной проём не просто своей фигурой, а некой густой, сильной энергетикой собственной должности. За ним, как тени, замерли два лейтенанта-воспитателя, чьи фамилии я даже не запомнил.

Майор не посмотрел на нас сразу. Его взгляд, тяжёлый и медленный, как каток, сначала прокатился по стенам, по потолку, по полу, задерживаясь на каких-то одному ему видимых деталях. На слишком чистом полу; на моём расстёгнутом вороте кителя; на разгорячённых, румяных от пота лицах остальных сержантов, вставших по стойке смирно перед вошедшими офицерами.

Воздух в подсобке, и без того спёртый, стал совсем тягучим. Горбунов сделал шаг вперёд, и за ним, будто на невидимом поводке, вплыли лейтенанты. Дверь за их спинами закрылась с каким-то тихим и будто бы нервным щелчком.

— Так, — сказал Горбунов. Голос у него был негромкий, хрипловатый от многолетнего курения, но каждое слово в этой тишине отдавалось чётко, как удар молотка по наковальне. — Объясните, товарищи слушатели, чем вы здесь, в подсобке на цокольном этаже, занимаетесь в неурочное время?

Вопрос повис в воздухе. И в нём, казалось, не было ни укора, ни прямого приказа доложить о том, что здесь происходит. Лишь мягкая сила звучала в словах майора.

Я боковым взглядом заметил, как у Кости, что стоял рядом со мной, дрогнула нога — мелкая, предательская судорога в икре. Сомов стоял, уставившись в стену над головой Горбунова, его лицо было каменным. Зубов жевал губы, его пальцы нервно теребили край кителя против воли самого «Профессора».

Молчание затягивалось, и нужно было его разорвать, задать тон всему происходящему. И потому, почти не соображая, я просто выдал то, что первым пришло в голову:

— Товарищ майор, старший сержант Селихов и группа слушателей производили уборку вспомогательного помещения, — отчеканил я, весьма нагло глядя точно в глаза майору.

Глаза майора, маленькие, глубоко посаженные, были цвета мокрого асфальта. В них не было ни гнева, ни любопытства. Там стоял лишь холодный, профессиональный интерес. Совсем такой, какой бывает у патологоанатома, изучающего труп человека, покинувшего этот мир каким-нибудь особо экзотическим образом.

— Уборку, — повторил он совершенно безэмоционально. — И на кой, извините, чёрт вам понадобилось тут убираться?

Я соображал быстро. Очень быстро, буквально импровизировал. И когда, спустя секунду, на языке уже крутился ответ, меня совершенно внезапно опередил «Профессор» Зубов.

— Разрешите доложить, товарищ майор! — С полными ужаса глазами выкрикнул Зубов. Причём сделал он это гораздо громче, чем требовалось, а голос старшего сержанта чуть было не сломался и не перешёл в мерзковатый визг.