— Почему перестали? — спросил я.
— Потому что Громов мне объяснил, что будет, если не перестану, — сказал Петрович ровно. — У меня была жена. Дочь. Я перестал.
Я не осуждал его. Легко говорить про принципы, когда за тебя никто не отвечает. У него была семья.
— Кто ещё знал о схеме?
— Директор — с самого начала. Потом захотел выйти. — Петрович помолчал. — Я ему говорил: не выходи. Он не слушал.
— Савченко вам что-нибудь говорил в последние месяцы?
— Говорил: собирает документы. Я его предупреждал. — Он поставил стакан. — Не помогло.
— Иван Николаевич, — сказал я. — Сегодня вечером или завтра утром я приеду с Гореловым. Возьмём официальные показания — под протокол, с подписью.
— Хорошо, — сказал он.
— Вы не передумаете?
Он посмотрел на меня.
— Мне семьдесят лет почти. Жена умерла три года назад. Дочь в Саратове, внуки. — Он помолчал. — Боятся нечего уже особо. Зря я раньше не говорил.
Это было сказано просто, без пафоса. Просто человек, который дожил до понимания, что бояться уже незачем.
Я убрал блокнот.
— Спасибо, Иван Николаевич.
— Не за что. Ты чай допьёшь?
— Допью.
Мы ещё немного посидели молча. За окном был огород с остатками ботвы, серое небо, тихо. Хорошее молчание — я уже умел различать виды молчания, это тоже, наверное, была адаптация.
Автобус обратно шёл в двенадцать. Я успел — вышел на дорогу, «ПАЗик» подобрал, снова трясло на грунтовке. Старуха с курами теперь ехала в другую сторону.
В горотдел я приехал в начале второго.
Горелов был на месте. Посмотрел на меня, когда я вошёл.
— Ну?
— Петрович говорит всё. Схема с семьдесят четвёртого, три счёта, приписки. Завтра утром официально.
— А Колосов?
— В три.
Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах, не закуривая.
— Это хорошо, — сказал он наконец.
— Да.
— У нас ещё время до Савельевой. Она сказала до конца рабочего дня.
— Значит, до шести.
— Значит, до шести.
Мы помолчали. Горелов наконец закурил. Я сел за свой стол, открыл блокнот — перечитывал записи, упорядочивал.
В половину второго я вспомнил про политех.
— Мне ещё к студенту, — сказал я.
— К Бритвину? Дело же закрыто почти.
— Не оформлено. И хочу поговорить с однокурсниками — они знают, куда он уехал. Тогда звонить будет куда.
— Иди, — сказал Горелов. — К трём вернёшься?
— Вернусь.
Политехнический институт стоял на улице Ленина — длинное здание, серое, с большими окнами. В вестибюле пахло мелом и старой бумагой. Студенты шли по коридорам — молодые, с портфелями, некоторые с папками чертежей.
Я нашёл деканат третьего курса. Секретарь — немолодая женщина с очками на цепочке — посмотрела на удостоверение, дала список группы Бритвина и сказала, что сейчас у них лекция, до трёх.
— Есть кто из друзей Бритвина, кого можно вызвать?
— Это надолго?
— Минут пятнадцать.
Она вздохнула, пошла куда-то. Вернулась с парнем лет двадцати — невысоким, светловолосым, с таким лицом, на котором написано «я ни при чём».
— Сомов? — спросил я, сверившись со списком.
— Да, — сказал парень.
— Воронов, угро. Пять минут. По поводу Бритвина.
Мы вышли в коридор, встали у окна.
— Вы знаете, где он? — спросил я.
Сомов помолчал секунду. Потом:
— Знаю.
— Где?
— В Горьком. У Светки.
— Светка — это как зовут?
— Светлана Орлова. Они познакомились летом на картошке — нас туда посылали, и горьковский институт тоже. Коля в неё влюбился.
— Родители против были.
— Ну да. Они познакомились — не понравилась им. Говорили: не та. — Сомов пожал плечами. — А Коля… он упрямый. Взял деньги и уехал.
— Адрес есть?
— Улица Горького, двадцать три, это общежитие её института. Светка там живёт.
Я записал.
— Он звонил вам?
— Один раз. Сказал: всё нормально, не ищите. — Сомов посмотрел на меня. — Он что-то сделал плохое?
— Нет, — сказал я. — Его родители беспокоятся. Это всё.
— А-а. — Сомов расслабился. — Тогда понятно.
Я убрал блокнот. Сомов уже поворачивался обратно к аудитории.
— Сомов, — сказал я.
— Что?
— У вас там есть доцент Фельдман.
Сомов остановился. Чуть напрягся — еле заметно, но я видел.
— Ну, есть. Он физику ведёт у нас.
— Хороший преподаватель?
— Нормальный. — Пауза. — Требовательный.
— Он знал, что Бритвин уехал?
Сомов смотрел на меня. Молчал.
— Знал, — сказал он наконец. — Коля ему сказал. Они общались.
— Общались — это как?
— Ну… Фельдман вёл у нас кружок. Неофициальный. По философии, по литературе. Коля туда ходил.
— Интересно, — сказал я.
— Ничего такого, — быстро сказал Сомов. — Просто разговоры.
— Я не сказал «такого», — ответил я спокойно.
Сомов смотрел на меня — молодое, растерянное лицо. Что-то прятал, это было очевидно. Но давить не стал — не время, не место, и не это дело сейчас главное.
— Спасибо, — сказал я. — Идите.
Он пошёл. Я смотрел ему вслед и думал о Фельдмане — о доценте с двойным дном. Неофициальный кружок по философии и литературе в советском институте в семьдесят девятом году — это могло быть чем угодно. Безобидным или нет.
Запомнил. Не сейчас.
В горотдел я вернулся в пять минут третьего. Позвонил в Горький — через коммутатор, ждал двенадцать минут, пока соединят. Потом ещё пять минут, пока нашли дежурного по общежитию, ещё семь, пока дежурный сходил, нашёл нужную комнату.
Коля взял трубку сам.
— Бритвин, — сказал он.
— Угро, Краснозаводск. Воронов.
Пауза.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Ваши родители подали заявление о пропаже. Я должен убедиться, что вы живы и по собственной воле отсутствуете.
— Живой. По собственной.
— Хорошо. Позвоните родителям.
— Они… — он замолчал.
— Бритвин. Позвоните родителям. Они не понимают вашего выбора — это их право. Но знать, что вы живы — это тоже их право. Вы взрослый человек, вы можете жить где хотите. Но позвоните.
Долгая пауза.
— Хорошо, — сказал он наконец.
— Всё.
Я повесил трубку. Дело Бритвина закрыто — технически. Оформлю бумаги завтра.
Горелов стоял в дверях, смотрел.
— Нашёл?
— Горький, живой, по собственной воле. Завтра оформим.
— Хорошо. — Он кивнул в сторону коридора. — Колосов пришёл. Ждёт.
Колосов сидел в кабинете для допросов — маленькая комната, стол, три стула, зарешечённое окно под потолком. Держался прямо, руки на столе. Видно было, что готовился — не к показаниям, к тому, чтобы не сломаться раньше времени.
Я сел напротив. Горелов — сбоку, с блокнотом.
— Михаил Петрович, — сказал я. — Мы запишем ваши показания. Потом вы их прочитаете и подпишете. Это официальный документ. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Тогда начнём. Расскажите то, что рассказали мне в парке. По порядку, с датами.
Он рассказал. Говорил ровно, методично — видно, что в голове проговаривал заранее. Двенадцатое сентября. Кабинет Громова. Телефонный разговор. Порошок. Сердце остановится. Николай Иванович.
Горелов писал. Я слушал и иногда уточнял.
— Вы могли слышать неправильно? — спросил я.
— Нет. Я стоял у двери полминуты. Слышал чётко.
— Дверь была открыта?
— Не до конца. Сантиметров двадцать.
— Голос Громова вы узнаёте уверенно?
— Я пять лет его вожу. Узнаю.
Когда он закончил, Горелов перечитал вслух. Колосов слушал, поправил одну дату, одно слово. Потом взял ручку и подписал. Рука у него не дрожала.
— Всё? — спросил он.
— Всё, — сказал я. — Спасибо.
Он встал. У двери остановился.
— Вы сказали — Громов за решёткой, тогда другая ситуация, — сказал он.
— Да.
— Сделайте это быстро.
— Постараемся.
Он ушёл. Горелов посмотрел на меня.
— Сколько у нас времени до Савельевой?
— Два часа. Может, три.
