— У тебя есть дети? — спросил он.
Я помолчал секунду.
— Дочь, — сказал я. — Маша. Восемь лет.
— Где она?
— Далеко.
Горелов кивнул — не уточнил. Понял, что уточнять не надо.
Мы сели в машину, поехали. Я смотрел на город за окном — на серые улицы, на тополя, на людей с авоськами. Думал о Маше. О том, что она сейчас делает. Наверное, в школе. Первый класс, сентябрь.
Она не знала, что я думаю о ней.
Это было нормально. Дети не должны этого знать — они должны просто жить.
Я отвернулся от окна.
— Завтра в политех, — сказал я. — К однокурсникам Бритвина.
— Хорошо, — сказал Горелов.
Мы ехали молча. Город медленно проплывал за стёклами.
Колосов позвонил в половину девятого вечера.
Я был дома — сидел на кухне с Ниной Васильевной, она читала вслух какой-то журнал, я слушал краем уха. Когда в коридоре зазвонил телефон — общий, коммунальный, на стене — я почти сразу понял, что это он.
Нина Васильевна пошла к телефону. Вернулась.
— Тебя. Мужчина.
Я вышел в коридор, взял трубку.
— Воронов.
— Это Колосов, — сказал тихий голос. — Я согласен. Завтра утром. Только не в отделе.
— Где?
— Парк на Кирова. Скамейка у фонтана, девять утра.
— Хорошо. Я буду.
— Один, — сказал он. — Без Горелова.
Я подумал секунду.
— Хорошо.
Положил трубку. Вернулся на кухню.
— Всё нормально? — спросила Нина Васильевна.
— Нормально.
— Лицо у тебя довольное.
— Есть немного.
Она вернулась к журналу.
Я сел, взял чашку. Чай уже остыл, но я пил.
Три дня. Осталось два. Завтра Колосов. Послезавтра Савельева.
Будет что ей показать.
Глава 5
Колосов пришёл раньше меня.
Я увидел его издали — он сидел на скамейке у фонтана, фонтан уже не работал, на зиму выключили, но скамейка осталась. Небольшой, сутулый, в тёмном пальто. Сидел и смотрел на пустую чашу фонтана, как смотрят на что-то, в чём нет смысла, но смотреть всё равно надо.
Парк был почти пустым — утро понедельника, рабочий день. Пенсионер с собакой далеко, пара человек на дорожке. Никого рядом.
Я сел рядом, не здороваясь. Достал блокнот.
— Рассказывайте, — сказал я.
Он не смотрел на меня. Смотрел на фонтан.
— Я слышал разговор случайно, — сказал он. — Громов говорил по телефону у себя в кабинете. Я ждал у двери — он должен был ехать, я его водитель. Дверь была не закрыта.
Я записывал. Рука двигалась быстро — советский блокнот, советская шариковая ручка, немного царапает бумагу. Двенадцатое сентября. Савченко умер четырнадцатого. Два дня. И всё это время Колосов носил в себе разговор — всего десять дней, но для него это были долгие дни.
— Что именно вы слышали?
— Он говорил — нужно добавить в воду. Порошок. Небольшое количество. Он назвал количество. — Колосов помолчал. — Потом сказал: «Сердце остановится, выглядит естественно». Потом назвал имя. Николай Иванович.
— Когда это было?
— Двенадцатого сентября. Это я помню точно — у жены был день рождения, я торопился домой.
Двенадцатое. Савченко умер четырнадцатого. Два дня.
— С кем он разговаривал по телефону?
— Не знаю. Я слышал только его сторону.
— Кто мог знать, что Савченко будет пить воду из этого стакана?
— Галина Тимофеевна — уборщица. Она всегда оставляла стакан с водой на его столе. Каждое утро. Все это знали.
— Значит, кто-то добавил порошок в стакан утром четырнадцатого.
— Или в ночь с тринадцатого на четырнадцатое. Уборщица приходила в половину восьмого, но охранник мог войти раньше.
Я записывал. Рука двигалась быстро — советский блокнот, советская шариковая ручка, немного царапает бумагу.
— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы готовы повторить это под протокол? Официально, со своей подписью?
Он наконец посмотрел на меня. Лицо серое, спокойное — с той особенной спокойностью, которая бывает у людей, принявших решение и уже не сомневающихся.
— Готов, — сказал он.
— Когда?
— Сегодня. Пока я не передумал.
Это было честно. Я убрал блокнот.
— Хорошо. В три часа в горотделе. Спросите Горелова — он будет ждать.
— Один?
— Один. Горелов и я.
Он кивнул. Встал, застегнул пальто. Посмотрел на фонтан ещё раз.
— Вы знаете, что мне за это будет? — спросил он.
— Не знаю, — сказал я. — Громов за решёткой — это одна ситуация. Громов на свободе — другая.
— Значит, лучше чтобы за решёткой.
— Да.
— Тогда делайте быстро.
Он ушёл по дорожке. Я смотрел ему вслед — маленький, сутулый, в тёмном пальто. Человек, который слышал чужой разговор и два года жил с этим. Я думал о том, каково это — нести такое знание. Не выбирал нести, просто случилось. И теперь выбирает — говорить или нет.
Выбрал говорить. Это требует определённого мужества, даже если выглядит иначе.
Я встал, пошёл к выходу из парка.
В горотдел я не поехал. Позвонил Горелову из телефона-автомата на углу — советский телефон, двушка, гудки.
— Горелов.
— Это я. Колосов даст показания сегодня в три. Будь в отделе.
— Что он сказал?
— Всё. Потом расскажу.
— Хорошо. Ты где сейчас?
— Еду к Петровичу.
Пауза.
— Один?
— Один.
— Предупреждай, — сказал Горелов.
— Предупредил.
Я повесил трубку. Вышел на проспект, поймал автобус — советский, с гармошкой, набитый людьми. Проехал три остановки, вышел у автостанции. Там был «ПАЗик» до Малых Выселок — через двадцать минут.
Ждал на лавочке, смотрел на людей. Женщина с двумя сумками. Мужик в телогрейке, пахнущий соляркой. Старуха с курами в деревянном ящике — живыми, они тихо копошились. Обычное советское утро на автостанции.
Думал о Колосове. О том, что он сказал «пока я не передумал» — это честная формулировка. Люди передумывают. Особенно когда страшно. Поэтому я и назначил на сегодня, а не на завтра.
Три дня Савельевой — сегодня последний.
«ПАЗик» трясло на грунтовке так, что зубы лязгали. Я держался за поручень и думал. Рядом сидела старуха — не та, с курами, другая — и молчала всю дорогу. Это было хорошее молчание, ненапряжённое.
За окном проплывали поля, уже убранные, серые, с остатками ботвы. Берёзовые рощи, облетевшие почти полностью. Небо низкое, осеннее.
Я думал о том, что эти поля — они и в моём времени такие же. Осень везде одинаковая. Это была странно успокаивающая мысль.
В Малых Выселках вышел один. Автобус уехал, поднимая пыль. Деревня была тихой — утро, все на огородах или по делам. Дом Петровича крайний, я помнил.
Постучал в калитку.
На этот раз открыл быстро — будто ждал.
— Ты один? — спросил он, выглядывая за калитку.
— Один.
— Заходи.
В доме было так же — тепло, тихо, запах дров. На столе стоял чайник и два стакана. Он ждал.
— Чай? — спросил Петрович.
— Давайте.
Мы сели. Он налил — крепкий, тёмный, в гранёные стаканы с подстаканниками. Я обхватил стакан ладонями — горячий, хорошо.
— Колосов согласился, — сказал я.
Петрович поднял голову.
— Когда?
— Сегодня в три даёт показания.
Он смотрел на меня. Что-то в его лице изменилось — напряжение, которое он держал, чуть отпустило.
— Значит, не один я, — сказал он.
— Не один.
Он взял стакан, отпил.
— Тогда и я скажу всё, — сказал он. — Раз Колосов говорит — значит, уже не скрыть. Мне нет смысла молчать.
— Это правильная логика, — сказал я.
Он посмотрел на меня с чем-то похожим на усмешку.
— Ты доволен.
— Да.
— Молодой ещё — довольным быть. — Но это было без осуждения. — Ладно. Слушай.
Он говорил долго. Час, наверное. Я слушал и записывал — всё, что он называл: имена, даты, суммы. Схема работала с семьдесят четвёртого года. Три счёта, как в конверте. Приписки в плановых показателях — это была его работа, он делал это под давлением. Первый год пытался сопротивляться, потом перестал.
