— Они узнают.
— Возможно. — Я не стал обещать ему безопасность, которую не мог гарантировать. — Но к тому времени, когда они узнают, у нас будет достаточно, чтобы их арестовать. Громов за решёткой — это другая ситуация.
Петрович смотрел на меня долго.
— Ты уверен, что сможешь?
— Нет, — сказал я. — Но я буду стараться.
Это был честный ответ. Он, кажется, это понял — потому что что-то в его лице немного изменилось.
— Дай мне подумать, — сказал он.
— Хорошо. Думайте. — Я встал. — Но недолго. У нас три дня.
Обратно ехали молча. Горелов курил и смотрел на дорогу. Грунтовка кончилась, пошёл асфальт, «уазик» перестал трястись.
— Ты ему сказал правду? — спросил Горелов наконец.
— В каком смысле?
— Что не уверен, что сможешь.
— Да.
Горелов помолчал.
— Это необычно.
— Что необычно?
— Обычно в таких разговорах обещают. Чтобы человек согласился.
— Если пообещаешь и не выполнишь — он будет знать, что ты врал. — Я смотрел на дорогу. — А так он знает, что я честный. Это дороже.
Горелов ничего не ответил. Докурил, выбросил окурок в окно.
— Дай мне конверт сегодня вечером, — сказал я.
— Зачем?
— Хочу перечитать. Там были инициалы — хочу сопоставить с тем, что сказал Петрович.
— Хорошо.
Больше не разговаривали до самого города.
В горотдел мы вернулись около пяти. Горелов отдал мне конверт, я сел за стол, разложил листы. Перечитывал медленно, делал пометки в блокноте.
Три счёта. Два местных, один московский. Суммы — от трёх до восьми тысяч рублей, регулярно, раз в квартал. Инициалы «Г. В. С.» напротив московского счёта. Буквы, написанные Савченко, — аккуратные, бухгалтерские.
Петрович сказал: схема работала пять лет. Первые записи в конверте — пятилетней давности. Совпадает.
Я отложил листы. Взял новый лист бумаги, начал писать — то, что у нас есть, и то, чего не хватает.
Есть: финансовые документы. Показания Людмилы — что он боялся Громова. Показания Геннадия — разговор в кабинете. Косвенные показания Петровича — схема существовала.
Не хватает: официальное вскрытие — тело уже в морге, можно запросить экспертизу, но нужно основание. Прямые показания по убийству — Колосов знает больше всех, но пока не говорит.
Для Савельевой к среде — нужно хотя бы одно официальное показание и запрос на экспертизу.
Три дня.
Я убрал бумаги, вернул конверт Горелову.
— Завтра идём к Колосову, — сказал я.
— Он не скажет.
— Посмотрим.
По дороге домой я зашёл в продуктовый — «стекляшку», как её называли местные. Взял хлеб, молоко, кусок сыра. Постоял в очереди семь минут — уже без раздражения, я замечал это всё чаще. Советская очередь перестала меня раздражать. Это было тревожным признаком адаптации.
На кассе стояла девушка лет двадцати пяти — кассирша, рыжеватая, с быстрыми руками. Пробила товар, назвала сумму.
— Сдачи нет, — сказала она привычно.
— У меня точно, — сказал я.
Она удивлённо посмотрела на меня — видимо, это было редкостью.
Вышел на улицу. Темнело. Нёс авоську — советская авоська, сетка, я её уже не замечал — и думал о Савельевой.
Умная, жёсткая, работает по правилам. Три дня дала не потому что добрая — потому что увидела, что есть основание. Маленькое, неофициальное, но есть. Такие люди не дают времени из жалости.
Это значило, что она нам — не враг. Пока.
Дома на кухне горел свет.
Нина Васильевна сидела за столом и читала. Обернулась, когда я вошёл.
— Пришёл.
— Пришёл. — Я поставил авоську на стол, начал разбирать. — Что-нибудь надо починить?
Она посмотрела на меня с выражением, которое я у неё уже знал, — смесь удивления и чего-то похожего на тепло.
— Лампочка в коридоре опять, — сказала она. — Та, что ты менял месяц назад. Плохие лампочки стали делать.
— Есть запасная?
— В тумбочке в коридоре.
Я нашёл лампочку, встал на табурет, вкрутил. Свет в коридоре загорелся ровным жёлтым светом. Слез, убрал табурет на место.
Нина Васильевна уже ставила чайник.
— Садись.
Я сел. Она достала из буфета блюдце с печеньем — обычным советским, круглым, с дырочкой посередине.
— Как работа? — спросила она, не глядя.
— Три дня, — сказал я.
— Что три дня?
— Три дня на то, чтобы доказать одну вещь. Если не докажем — дело закроют.
Она поставила чашку передо мной, села напротив.
— Докажешь?
— Не знаю.
— Но будешь стараться.
— Да.
Она кивнула. Взяла печенье, откусила.
— Мой муж говорил: в этой работе главное — не результат. Результата можно не добиться. Главное — что ты всё сделал правильно.
— Это утешение для проигравших, — сказал я.
Она посмотрела на меня.
— Нет, — сказала она спокойно. — Это понимание того, что ты контролируешь, а что нет. Результат — не всегда твой. Твои действия — всегда твои.
Я подумал. Она была права — в каком-то смысле. В другом смысле я с этим не соглашался, но спорить не стал. Просто пил чай и думал.
— Вы знаете про завод что-нибудь ещё? — спросил я наконец. — Не Геннадий — сами.
Она чуть подняла голову.
— Я не спрашивала тебя, откуда ты знаешь про Геннадия.
— Он рассказал мне.
— Я так и думала. — Она отставила чашку. — Что я знаю. Мой муж работал там в пятидесятых — я это говорила. Потом перешёл в другое место, потому что не нравилось, как там становилось. Говорил: заводу нужны инженеры, а туда идут люди с портфелями. — Пауза. — Это было в пятьдесят шестом. С тех пор, думаю, стало хуже.
— Про Громова что-нибудь слышали?
Она помолчала — чуть дольше, чем обычно.
— Слышала. Не много. Говорят, человек неприятный. Умный, но неприятный.
— Это всё?
— Этого мало?
— Нет, — сказал я. — Достаточно.
Мы помолчали. Чайник снова закипел — она встала, долила кипятку в чайник. Я смотрел на её руки — быстрые, привычные, знающие каждый предмет на этой кухне.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Спасибо за ужин. И вообще.
Она обернулась, посмотрела на меня с тем выражением, которое трудно было описать словами. Не сентиментальным — скорее, спокойным. Знающим.
— На здоровье, Алёша.
В комнате я лёг на кушетку, закинул руки за голову.
Три дня.
Колосов завтра. Петрович — позвонит или нет. Савельева в среду.
Думал о Громове — о том, как он выглядит в моём воображении. Я его ещё не видел — только слышал. Лощёный, осторожный, умный. Никогда ничего напрямую. Такие люди неуязвимы, пока вокруг них все боятся. Стоит одному перестать бояться — и цепочка рвётся.
Петрович, возможно, перестанет бояться. Колосов — не знаю.
Я думал об этом и не заметил, как заснул.
Снилась Маша — первый раз здесь приснилась. Она стояла на какой-то улице и смотрела на меня, и что-то говорила, но я не слышал через стекло, которое было между нами. Стучал в стекло — оно не разбивалось. Она говорила и говорила, и я не слышал ничего.
Проснулся в темноте, резко.
Лежал и смотрел в потолок — в трещину, которую уже знал наизусть.
Маша.
Думал о ней просто — без надрыва, без острой боли. Просто думал. Она была там, в другом времени, в другой жизни. Ей восемь лет, она у Зои, она в порядке. Она не знает, что я здесь. Она думает, что меня нет.
Это было правдой и неправдой одновременно.
Повернулся на бок. Закрыл глаза снова.
За стеной что-то тихо тикало — часы у Нины Васильевны, я уже знал этот звук. Ровный, методичный. Хорошие часы.
Заснул.
Утром был студент.
Горелов напомнил, когда я пришёл в горотдел: родители Бритвина — снова. В третий раз за две недели. Горелов их уже два раза отправлял ждать.
— Займись, — сказал он. — Всё равно их надо принять.
— Хорошо.
Бритвины — мать и отец — оказались обычными советскими людьми средних лет. Мать — в пальто, с платком, тихая. Отец — крупный, красный, из тех людей, которые говорят громко, потому что думают, что это придаёт словам вес.
