Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел

Там уже ждал Горелов.

— Из прокуратуры придут в час, — сказал он. — Савельева.

— Знаю. Ты сказал в пятницу.

— Я говорю, чтобы ты был здесь.

— Я здесь.

Горелов посмотрел на меня — с тем выражением, которое я у него уже изучил: оценивающим, без лишнего.

— Конверт у меня в сейфе, — сказал он тихо. — Ей не говорим пока.

— Почему?

— Потому что не знаем, кто она и как работает. Сначала смотрим.

Это было разумно. Я кивнул.

— Хорошо.

Мы ждали. Горелов занялся бумагами. Я сидел за своим столом и перечитывал заметки в тетради — ту, которую держал в ящике стола, не под матрасом. В ней были рабочие записи, ничего опасного: даты, имена, детали по текущим делам.

Савельева пришла в пятнадцать минут второго — не в час, как договаривались. Это я отметил: либо занята, либо ценит своё время больше чужого. Оба варианта что-то говорили о человеке.

Она вошла без стука — открыла дверь, оглядела кабинет быстро. Лет тридцати — тридцати двух. Худощавая, в тёмно-синем костюме, с папкой. Тёмные волосы убраны строго. Лицо — не красивое и не некрасивое, из тех лиц, которые запоминают не сразу, но потом не забывают. Умное лицо.

— Горелов? — спросила она.

— Я, — сказал Горелов, вставая. — Присаживайтесь.

Она села, положила папку на стол, открыла. Посмотрела на меня.

— Это кто?

— Воронов, — сказал Горелов. — Мой сотрудник.

— Воронов. — Она записала. — По делу Савченко?

— Он со мной работает.

Она снова посмотрела на меня — коротко, оценивающе. Я не отвёл взгляд.

— Хорошо, — сказала она. — Я Савельева Ирина Андреевна, следователь прокуратуры. Дело Савченко Николая Ивановича числится как несчастный случай — острая сердечная недостаточность. Мне нужно официально его закрыть. Есть возражения?

— Есть, — сказал я.

Горелов чуть покосился на меня. Я продолжил:

— У нас есть основания полагать, что это не сердечная недостаточность.

Савельева посмотрела на меня.

— Какие основания?

— При осмотре места смерти — кабинет директора — обнаружены детали, не соответствующие клинической картине инфаркта. Стакан с водой стоял нетронутым. В кабинете присутствовал нехарактерный запах. Проводивший первичный осмотр врач Семён Борисович Ляхов вёл себя нетипично при опросе.

— Нетипично — это как?

— Ответил «нет» раньше, чем дослушал вопрос.

Она смотрела на меня без улыбки. Ни насмешки, ни пренебрежения — просто смотрела.

— Это всё?

— Нет. Есть финансовые документы, указывающие на совместную схему между Савченко и куратором завода от горкома. По имеющимся сведениям, Савченко намеревался из схемы выйти.

— По имеющимся сведениям — это чьи сведения?

— Свидетельские показания. Неофициальные пока.

Она закрыла папку. Посмотрела на Горелова.

— Горелов, вы подтверждаете?

— Подтверждаю, что мой сотрудник работает по этому направлению, — сказал Горелов ровно. — Официальных оснований пока нет. Неофициальных — достаточно, чтобы не торопиться с закрытием.

Савельева помолчала. Смотрела на папку перед собой. Я смотрел на неё и пытался понять, что происходит за этим спокойным лицом. Умная. Дисциплинированная. Привыкла работать по правилам — и не потому что боится, а потому что считает это правильным. Такие люди неудобны, но надёжны.

— Мне нужны официальные основания для того, чтобы держать дело открытым, — сказала она наконец. — Неофициальные в протокол не идут.

— Понимаю, — сказал я. — Дайте неделю.

— Неделю — это много.

— Пять дней.

Она смотрела на меня секунду.

— Три дня. До среды. Если в среду у вас нет ничего официального — я закрываю.

— Договорились.

Она встала, взяла папку. Уже у двери остановилась, обернулась.

— Воронов.

— Да?

— Вы давно в угро?

— Недавно, — сказал я.

— Это заметно, — сказала она.

Я не понял, что она имела в виду — хорошее или плохое. Кажется, она и не собиралась объяснять. Вышла.

Горелов смотрел на меня.

— Три дня, — сказал он.

— Я слышал.

— Что у нас есть на три дня?

— Петрович, — сказал я. — Ты говорил, что найдёшь адрес.

— Нашёл вчера вечером. — Он достал из ящика листок. — Деревня Малые Выселки, двадцать километров от города. Едем сегодня?

— Едем.

Деревня оказалась небольшой — дворов тридцать, не больше. Асфальт кончился за пять километров до неё, дальше грунтовка, «уазик» трясло. Горелов вёл молча, курил в окно.

Дом Петровича был крайним — старый, деревянный, с огородом. У ворот стояла бочка с водой, рядом — лопата. Мы вышли, Горелов постучал в калитку.

Ждали минуты три.

Петрович открыл сам — невысокий мужик лет шестидесяти пяти, в ватнике и резиновых сапогах. Лицо красноватое, обветренное. Смотрел на нас и на форму молча.

— Чего надо? — спросил он наконец.

— Поговорить, — сказал Горелов. — Петров Иван Николаевич?

— Ну.

— Горелов, угро. Это Воронов. Можно войти?

Петрович смотрел. Потом посторонился молча.

Дом был тёплым и тесным. Пахло деревом и печным дымом. В углу — иконы, под ними лампадка. Стол, лавка, кровать за занавеской. На столе — початая бутылка молока и кусок хлеба.

— Садитесь, — сказал он, не глядя на нас.

Мы сели. Он остался стоять у печки, скрестил руки.

— Савченко умер, — сказал я.

— Слышал.

— Мы считаем, что это не инфаркт.

Петрович смотрел на меня. Долго, без выражения. Потом сел на лавку, взял кружку, отпил.

— Я на пенсии, — сказал он.

— Знаю.

— Я давно там не работаю.

— Восемь месяцев, — сказал я. — Вышли на пенсию в январе этого года. После двадцати трёх лет главным бухгалтером.

Он смотрел в кружку.

— Вы знаете про три счёта, — сказал я.

Это был не вопрос. Он это понял.

— Откуда вы… — начал он.

— Иван Николаевич, — сказал я спокойно. — Человека убили. Не сами документы убили — человека. Живого. Если вы знаете что-то и молчите — вы, возможно, позволите убить следующего.

— Меня тоже убьют, — сказал Петрович тихо. — Если я скажу.

— Возможно. — Я смотрел на него прямо. — Но не сказать — это тоже выбор. Вы понимаете это?

Он молчал долго. Горелов не вмешивался — сидел и ждал. Я тоже ждал.

За окном был огород с остатками ботвы, серое небо, дальний лес. Тихо.

— Схема работала пять лет, — сказал наконец Петрович. — Я знал. Мне предложили — я отказался. Но я не стал сообщать.

— Почему?

— Потому что боялся. — Он произнёс это без стыда — просто констатировал. — Просто боялся. Я всю жизнь на этом заводе, всю жизнь в этом городе. Жена, дети. Я боялся.

— Понимаю.

— Нет, не понимаете, — сказал он, и впервые в его голосе появилось что-то живое. — Вы молодой, вы не понимаете. Это не так просто — пойти и сказать. Там люди серьёзные.

— Громов, — сказал я.

— Громов. — Он кивнул. — И не только. У него связи в Москве. Он осторожный — никогда сам не делает. Через людей, через бумаги.

— Через Колосова.

Петрович посмотрел на меня.

— Ты хорошо подготовился, лейтенант.

— Я слушаю внимательно.

Он помолчал. Потом встал, прошёлся по комнате — недолго, она была маленькая. Остановился у окна.

— Савченко хотел выйти, — сказал он. — Года полтора назад начал говорить об этом. Я ему говорил: не делай этого. Они не выпустят. Он не слушал.

— Он хотел написать жалобу?

— Да. В Москву, в министерство. У него были бумаги — он собирал, аккуратно. Я не знал, что он их уже отдал кому-то на хранение. Если бы знал — сказал бы ему, что это его не спасёт. — Петрович помолчал. — Ничего не спасло бы.

— Кто знал, что он собирает бумаги?

— Громов знал. Савченко, кажется, сам ему сказал — думал, что напугает. А тот не испугался.

Я смотрел на Петровича. Пожилой человек у окна, с остатками огорода за стеклом. Прожил честно большую часть жизни, закрыл глаза один раз — и теперь живёт с этим.

— Иван Николаевич, — сказал я. — Я прошу вас дать показания. Официальные, под протокол. Не сейчас — когда будем готовы. Вы скажете то, что знаете о схеме. Только о схеме — об убийстве вам говорить не нужно, вы его не видели.